Читаем без скачивания Две недели у моря - Ирина Лобусова

Однажды на институтском углу я купила у старушки тоненький, чахлый букетик подснежников. Прижалась лицом к тонким хрупким лепесткам, вдыхая нежный, едва уловимый запах. Моя душа таяла, как этот запах, существующий буквально несколько секунд. Прохладные на ощупь лепестки цветков обволакивали меня теплом. Я прижала лепестки к лицу и заплакала. Я плакала не о цветах, даже не о себе. Я плакала о том потерянном времени, о тех ушедших навсегда днях, в которые я не знала, что на свете существует такой человек как Филипп Рубинов. Ещё о том, что в том январе самолёт, не задержавшись даже на 10 минут, вылетел в Москву.

Я плакала о потерянной нежности и о том, что со мной так и не случилось великой любви, которой я утешала себя всё это время. Я мечтала об изменениях в жизни, но ничего не произошло.

Не правда. Произошло. Изменения были к худшему. Теперь я тосковала не только по Филиппу Рубинову. Я тосковала по своему жениху. По моему уютному, спокойному, не задающему лишних вопросов мужчине, который с такой легкостью постарался меня забыть.

Родители не восприняли мой разрыв с женихом всерьез. Папа только махнул рукой – мол, как поссорились, так и помиритесь, не велика беда. А мама начала философствовать: что-то о том, что никогда не ссорятся только безразличные друг к другу люди, что ссоры – первый признак любви, и ещё о том, что поссориться до свадьбы совершенно нормально, после свадьбы не придётся умирать от скуки. Создавалось ощущение, что я нахожусь в каком-то абсолютном вакууме, в котором была огорожена от окружающих не пропускающим звуки стеклом – меня никто не слышал, мои чувства не замечал.

Они пытались утешить меня, обязательно обещая быстрое примирение, а мне хотелось кричать, бить посуду, рвать на себе волосы… Впрочем, даже при таком поведении меня вряд ли бы кто-то услышал. Скорей всего, они просто отвезли бы меня к дорогому врачу.

Конечно, я ни за что не могла рассказать им о Филиппе Рубинове. Родители мои всё-таки были людьми другого поколения. К тому же, для них я всё ещё оставалась маленькой девочкой с розовыми бантиками и белыми гольфиками, которой самое лучшее утешение мог подарить стаканчик мороженого и любимый плюшевый мишка. К сожалению, позже жизнь подтвердила мои мысли, возникшие уже тогда. С родителями не всегда можно поделиться своими любовными, а тем более сексуальными горестями. Для большинства родителей ты и в сорок остаешься грудным младенцем. Конечно, есть исключения из правил. Счастье, если это так.

Я затосковала сразу же, как только вернулась из Москвы. Я тосковала о глазах Филиппа Рубинова, о его горячих руках на своём теле. Я тосковала о том, как он смотрел на меня, а, главное, о том, как смотрела на него я. Мне очень не хватало этого человека.

Однажды, это случилось к концу зимы, в феврале, когда особенно острыми были признаки моей тоски, пожирающей, как людоед, не только мой мозг, но и мое сердце, я решила ему позвонить. Сама. И будь что будет! Храбрая, и жутко довольная собой, я набрала его номер. Телефон был поставлен на голосовую почту – на англоязычную голосовую почту. Я плохо знала английский, и потому не поняла, что именно мне было сообщено. Скорей всего, что российский оператор сейчас не действителен. Я поняла, что Филипп Рубинова вернулся в Калифорнию. И в Америке у него совершенно другой мобильный телефон. Его американский номер телефона я не знала. Мой звонок так и остался без ответа. Он мне не перезвонил.

Потом я нашла его страничку на Фэйсбуке. Послала запрос добавиться в друзья. Подтверждение получила почти сразу – Рубинов подтвердил, что мы являемся друзьями на Фэйсбуке. От автоматического текста этого подтверждения я чуть не разрыдалась. Его страничка выглядела слишком официально – только информация о выставках, фрагменты творческой биографии, немного о работах в кино. Никаких личных фотографий, к примеру, в домашних условиях. Никаких личных постов. Я поняла, что страничку в Фэйсбуке ведет не он, скорей всего, кто-то из его менеджеров. Так делают многие знаменитости. Сами они не занимаются такими вещами. Чаще всего страницы в социальных сетях ведёт их сотрудник. Сами же они часто даже не заглядывают туда.

Потом пришло время прописных истин. Почти каждый день я твердила эти истины, заученные давно, такие избитые, что мне казалось – их говорит кто-то другой, за меня. Не удивительно, что перед этими прописными истинами двери моего сознания захлопывались автоматически. Автоматически, как московское метро.

Без усилия. Без стандартов. Хлопок – вход закрыт. Прописные истины создавались веками. Но среди них не было только одной – о том, что я не могла без него жить. Я ни за что бы не призналась лично Филиппу Рубинову, что так сложилась моя судьба. Мы провели всего две ночи. Всего два раза мы были вместе. И после этого я не могу без него жить. Он не поверил бы в эту дурь. Ни за что. Так же, наверное, как не поверили бы очень многие, если бы я всё-таки решилась рассказать.

Но я ничего никому не рассказывала. Никогда. Как партизан в подполье. Это была только моя боль. Моя личная боль. И я не могла без него жить. Весна стала тёмной бесконечной ночью. Мне хотелось найти выход. Но я прекрасно понимала, что выхода нет.

Я прокручивала в уме каждый разговор с ним сотни, тысячи раз. И постоянно изобретала таблетки, уничтожающие память. Я мечтала о полной амнезии как мечтают о божьем даре. Воспоминания причиняли мне мучительную боль. Но я не могла уже без них обойтись, как не может наркоман обойтись без своей ежедневной дозы. Эта истина убивала меня, как убивает выстрел. Мне хотелось забыть. Но никто не научил меня забывать.

Ещё там, в Москве, я поняла, что уже не смогу жить так, как раньше. Это понимание было пророческим. Как-то так само произошло, но я полностью изменила свой образ жизни. Закончились парни, гулянки и друзья. Я не ходила в клубы и на дискотеки. Я ни с кем не встречалась. Вечера я проводила за компьютером в своей комнате. Смотрела фильмы по Интернету, играла в игры мне нравились исключительно стратегии, квесты). Или болтала с подругой в чате Фэйсбука, ничуть не смущаясь тем фактом, что уже утром мы вместе будем сидеть на лекциях. Другого времяпрепровождения у меня не было.

Я стала антиобщественным существом. Я не отвечала на звонки парней, которые, прослышав о моей размолвке с женихом, пытались куда-то меня пригласить. Мне казалось, что я забилась в какой-то глухой угол жизни. И я словно не живу, а сижу на подоконнике и смотрю в окно.

Я бесконечно смотрела в стекло, которое не доносило до меня ни одного звука. Мысли заплетались, а губы произносили только одно имя. Только одно… Это было имя всей моей дальнейшей судьбы. Я надеялась на него. Я не могла не надеяться. Мне так хотелось его тепла, даже если на самом деле никакого тепла от него нет. Что бы я себе не выдумала – всё это было похоже на правду. Я понимала, что Филипп Рубинов может быть разным. И надеялась, что один из этих Филиппом Рубиновых когда-нибудь вспомнит обо мне.

Но, конечно, никто не вспоминал. Постепенно это стало совершенно ясным. Тогда моя душа попала в ледяной омут отчаяния, состоящего исключительно из не реализованных надежд и придуманных иллюзий. Душе хотелось, чтобы её любили, а вместо этого её собирались утопить.

Человек не может жить без любви. Жизнь так устроена, что люди – общественные животные. Постепенно моё оцепенение стало проходить. Я как будто высунулась из своего угла жизни, как будто приоткрыла окно, и вдруг поняла, что за этим толстым стеклом отчаяния и одиночества всё же существует жизнь.

Мне вдруг страшно, истерически, до какого-то безумия захотелось, чтобы меня любили. Не обязательно взаимно. Главное, чтобы был кто-то, с кем можно показаться в знакомой компании, кто будет шептать красивые слова… В такие моменты можно выдумать любовь. И обычно выдумываешь, обманывая всех, с блеском в глазах и пустотою в душе.

Мне не надо было выдумывать. В один из таких вечеров, когда полностью омертвела душа и не осталось сил ни на что, я позвонила своему жениха. Этому способствовало ещё одно тайное обстоятельство: мое самолюбие не могло допустить, что меня так легко бросили. Что от меня отказались вот так, просто, даже не сделав попытки побороться за меня, меня вернуть.

Если бы я была немного более опытной, если бы за моими плечами был груз прожитых воспоминаний и женского возраста, я бы, наверное, поняла, что человек, который отказывается от тебя так легко, не стоит борьбы. Не следует звонить тому, кто тебе не звонит. Это закон жизни. Как правило, такое насильственное напоминание не принесёт ничего хорошего. Если от тебя с лёгкостью отказываются, зачем нужен такой сомневающийся, трусливый, не любящий тебя человек? Я поняла бы это, если бы была более опытной. Но никакого опыта у меня не было. Не было рядом и человека, способного всё это подсказать. Конечно же, мой звонок брошенному жениху был ошибкой. Но я поняла это только через множество лет.