Читаем без скачивания Здравствуй, Артек! - К. Селихов

В тот день Рене работал за двоих. Копал землю, подвозил рабочим щебёнку, а когда ему предлагали отдохнуть, отвечал:

— Ни капельки устал.

И снова брался за лопату.

В лагерь вернулись уставшие, запыленные. Умылись и — прямо в столовую.

Володя уже несколько минут поглядывал на стол. Где Рене? Когда он появился, Володя недовольно сказал:

— Снова опоздал! Первое уже остыло, второе подают. Где ты пропадаешь?

— Рене нигде не пропадает. Рене научился уважать девочек.

— Причём тут девочки?

— Как причём! Сам учил их уважать… всем дорогу уступал. А девочек у нас в лагере двести девять. Я точно сосчитал, не ошибся. Всех пропустил, никого не обидел, — добавил Рене, уплетая за обе щеки украинский борщ.

Стоят в море вблизи Артека две скалы. Они близнецы. В тихую погоду их ласкают волны. В шторм они с шумом и рёвом набрасываются на скалы, разбиваясь на тысячи пенящихся брызг.

Адалары несут вечный караул у Артека. И как бы высоко ни летели птицы, в дождь и туман они разыщут гостеприимный дом братьев-близнецов, где можно найти приют по пути в тёплые края. Недаром говорят легенды, что «артек» означает место отдыха птиц.

Вот плывёт к Адаларам катер отряда Володи Белкина. На носу катера сидит Рене. Вокруг, прижавшись к Генуэзской скале, утопает в зелени кипарисов третий лагерь. Высоко и гордо подняв могучую каменную голову, громоздится скала Шаляпина. Там второй лагерь. Под горой Аю-Даг приютился лагерь — победитель. А в самом низу, там, где днём и ночью слышится неумолчный прибой, — четвёртый международный.

На носу катера сидит Рене. В руках у него флаг. Рене волнуется. Отряд оказал ему большую честь. Он, Рене, установит на Адаларах артековский красный флаг.

Вечером, перед фестивалем состоялась лагерная линейка.

Чётко, как на параде, звучат рапорты. Рене слушает и не хочет верить, что завтра вечером его уже здесь не будет. Завтра вечером он не увидит ни моря, ни молчаливых Адаларов, ни своих друзей… И вдруг… о ком это говорит вожатый? Да о нём же, о Рене.

— Рене Паолини — наш друг. Он хорошо поработал на строительстве дороги. Рене заслужил эту награду. Мы дарим ему наш пионерский галстук. Два шага вперёд, Рене Паолини!

— Ну же, выходи, — подтолкнул его Володя. Рене, взволнованный, стоял перед строем. Когда вожатый повязывал ему галстук, он, красноречивый Рене, вдруг растерял все знакомые слова. Ничего не мог сказать Рене. Потом вдруг убежал к себе в палатку и через несколько минут вернулся со свёртком в руках. И заговорил быстро-быстро, так что Габриэль едва успевал переводить:

— Когда я уезжал, отец положил мне это в чемодан. Здесь семена роз. Возьмите, пожалуйста, подарок от Рене-старшего.

Мой первый репортаж

И вот настало время, когда мне нужно было выйти к микрофону. Откашлявшись несколько раз, я поправил галстук. Посмотрел вокруг и вдруг почувствовал, что до Вадима Синявского мне очень далеко. Он, вероятно, никогда не волнуется, говорит как заведенный, сто слов в минуту. Я ещё рта не открыл, а поджилки трясутся, и сердце бешено колотится, и как-то даже подташнивает. Очень неприятное состояние.

Ребят на стадионе собралось много, из всех лагерей. На трибунах алеют галстуки. Кое-где попадаются голубые. Там сидят пионеры из ГДР и Норвегии. Выходит, придётся краснеть не только перед своими, но и перед гостями. И кому это в голову взбрело назвать меня, Колю Коробельникова, вторым Синявским? Но что поделаешь: назвался груздём — полезай в кузов. Я и полез. Беру себя в руки и твёрдым шагом иду к микрофону. Улыбаюсь… Потом ребята рассказывали, что улыбался я несколько грустно. Постучал по микрофону: работает.

— Внимание, внимание! Хелло, хелло! Позор, позор! Ахтунг, ахтунг! Увага, увага! — начал я сразу на пяти языках.

Смотрю на трибуны. Там все улыбаются, панамками мне машут. Чувствую: первый блин не комом.

— Итак, дорогие друзья и дорогие гости, — продолжаю я, — наш микрофон установлен на новом пионерском стадионе «Дружба». Через несколько минут начнутся финальные соревнования по лёгкой атлетике.

Я перевёл дух и огляделся. Ребята из нашего отряда подают условный сигнал. Мол, жми, Николай, на все педали, всё в порядке.

— До начала соревнований остаётся две минуты. Простите, одна минута тридцать пять секунд чистого времени. Я вижу, некоторые зрители волнуются. В чём дело? Ага, догадываюсь. Вас смущают грабли, носилки, сваленные прямо на поле? Не волнуйтесь! Всё будет в полном порядке.

Запели трубы, ударили барабаны. В воздух взлетели голуби. Над стадионом зазвучала песня. Пою я неважно, откровенно говоря, но тоже стал подтягивать. Ведь песня-то наша любимая:

Поднятие флага, туман Аю-Дага,Тебя, наш любимый Артек,И Крымские горы, и Чёрное море— Мы вас не забудем вовек.

И вмиг всё поле стало разноцветным, как ковёр. В голубых, белых, красных, сиреневых майках вышли победители соревнования, участники строительства клуба — советские и болгарские пионеры четвёртого лагеря. Раздаётся команда начальника лагеря:

— Победителям убрать инструменты и совершить круг почёта!

От себя я добавляю:

— Надеемся, что лопаты, грабли, носилки и катки ещё не раз послужат нам. Теперь вы поняли, дорогие гости, почему был беспорядок на поле?

В общем, я окончательно освоился у микрофона. Говорю свободно, без бумажки и ничуть не смущаюсь. Затем на беговой дорожке появились участницы эстафеты 4Х100. На последнем этапе за нашу команду бежит Таня Березкина.

— Итак, друзья, сейчас по сигналу помощника судьи Алика Сайфулина начнётся интересный поединок. Вот Алик поднимает стартовый пистолет. Внимание!

Я даже сам зажмурился в ожидании выстрела, Но его не последовало. Осечка. Девчонки сорвались со старта. Их вернули обратно. Ох, и ругал же я Алика! Правда, не по микрофону, а про себя. В микрофон же я сказал:

— Произошла заминка.

Выстрел, наконец, раздался, и стадион загудел. Со всех сторон неслось:

— Оля, Валя, Таня, Рая! Дава-аай.

Вряд ли даже Синявскому приходилось вести репортаж в таких тяжёлых условиях. У него как-никак специальная будка. Я же под открытым небом.

На последнем этапе произошло непредвиденное: при передаче Таня уронила палочку. Стадион ахнул. И вдруг умолк. Я заорал в микрофон:

— Таня! Не всё пропало! Дава-а-й!

Таня не растерялась, подхватила палочку и полетела к финишу. Обогнала одну девочку, другую. До финиша двадцать, пятнадцать, десять метров. Я так разволновался, что даже глаза закрыл. Но когда я открыл их, то увидел на Таниной груди белую финишную ленточку.

— Ура! Ура-а-а! Наша взяла! — закричал я вместе со всеми, кто болел за Таню. И вдруг я заметил, что в судейской коллегии заминка какая-то произошла. А радиокомментатор не должен молчать. Он обязан всё время говорить. И я сказал в микрофон:

— Пока судьи заседают, хотите, я вам свои стихи прочитаю?

И, не ожидая согласия, начал читать:

С Амура и Волги, с Оки, Енисея,С Дуная и Рейна, с реки ЯнцзыцзянПод знамя Артека, что гордо здесь реет,Становятся дети из множества стран.

Мне стали так громко, так восторженно аплодировать, что я даже немножко растерялся. Никак я не рассчитывал на такой успех. А аплодисменты тем временем всё нарастают, все встали.

Вот это да… не ожидал… И так приятно в горле от волнения защекотало. Стал я раскланиваться во все стороны. Красиво раскланиваюсь, как настоящий артист. Только смотрю, на меня никто и внимания не обращает. А над стадионом настоящая буря аплодисментов. Что таке? Поворачиваюсь и… глазам своим не верю. На стадион в сопровождении дежурных входит… ну, конечно, он, Поль Робсон, с женой своей Элеонорой. Наш Поль Робсон.

— Дорогому Полю Робсону ура! — закричал я в микрофон, и эхо замерло где-то у Аю-Дага.

Поль Робсон, высокий богатырь, медленно шагает, руки к сердцу прикладывает, всем улыбается.

— Дорогие друзья! — сказал я в микрофон. — Мы рады приветствовать нашего дорогого гостя — Поля Робсона с супругой. Знаменитому певцу и борцу за мир мы говорим: «Добро пожаловать!»

Тут я сделал паузу.

— Хочу вам напомнить, что Поль Робсон, в прошлом отличный боксёр, футболист, замечательно играл в баскетбол. Поступило предложение избрать наших дорогих гостей в почётные судьи.

Снова над стадионом гром аплодисментов.

Соревнования продолжались.

И вот с этой-то минуты начались мои «заикания». Репортаж не клеился. Да и какой уж тут репортаж, когда мой дружок, рыжий Мишка Никитин, сидит рядом с Полем Робсоном и о чём-то беседует с ним! А я торчи у этого проклятого микрофона. И возненавидел же я его в эту минуту! Испортился бы он, что ли. Но микрофон, как назло, работал отлично. Когда нужно, он не ломается.