простер руку и спас народ свой:
От дуновения Твоего расступились воды,
влага стала, как стена,
огустели пучины в сердце моря…
Ты дунул духом Твоим, и покрыло их море:
они погрузились, как свинец, в великих водах[54].
А затем, продолжает гимн, Яхве привел народ свой к безопасности, пока иные народы, пораженные, смотрели на это:
Да нападет на них страх и ужас;
от величия мышцы Твоей да онемеют они, как камень,
доколе проходит народ Твой, Господи,
доколе проходит сей народ, который Ты приобрел.
Введи его и насади его на горе достояния Твоего,
на месте, которое Ты сделал жилищем Себе, Господи,
во святилище, которое создали руки Твои, Владыка!
Господь будет царствовать вовеки и в вечность[55].
Отвергнув имперское правление Египта с его фараонами и приняв Яхве как своего царя, израильтяне опрокинули фундаментальную структуру аграрной эпохи. Неудивительно, что соседи их трепетали в страхе перед Израилем; само то, что орды беглых крепостных сумели построить в горах независимое государство в то время, как вокруг рушились мощные ближневосточные империи, переворачивало вверх дном все их представления о мире. Однако эти устрашенные соседи, о которых гимн говорит, что они «смутились, уныли, объял их трепет» – не египтяне. Скорее всего, это жители соседних стран – Ханаана, Филистии, Эдома и Моава[56].
В этой истории исхода из одной части Ханаана в другую мы находим зародыш мощного мифа, которому предстояло стать сердцевиной Еврейской Библии. Но в те далекие дни Исход еще не стал национальным мифом Израиля, и Песнь Чермного моря, возможно, исполнялась лишь в тех горных святилищах на севере, где Моисей почитался как великий израильский герой[57]. Ради борьбы за ресурсы ам-Яхве, сборищу разнообразных племен и народов, требовалось стать нацией – и для этого необходима была общая история, связывающая их вместе. Изначально, быть может, каждое из этих племен лелеяло лишь рассказы о собственных предках – тех, которые со временем начнут почитаться во всем Израиле. Но это была не история – по крайней мере, не история в привычном нам смысле. До изобретения современных научных методов датировки, а также археологических и лингвистических исследований события прошлого невозможно было фиксировать и восстанавливать с той точностью, которую мы сейчас принимаем как само собой разумеющееся – да никто и не пытался это делать. Вместо попыток точно воспроизвести факты «история» описывала значение событий.
Народ Яхве, слившегося с Элом, вспоминал и отмечал важнейшие события своей истории, произошедшие в разных частях Ханаанских нагорий, в ритуалах, которые привязывали народ к новому месту обитания и освящали его. Эл, по-видимому, воспринимался как священная сила, в различных случаях и обстоятельствах проявлявшая себя по-разному. Некоторые племена в горах на севере почитали Иакова. Рассказывали, что в Вефиле Иакову приснился величественный сон – огромная лестница, соединяющая небеса и землю; и, пробудившись, он воскликнул: «Истинно Господь присутствует на месте сем!»[58]. К этому моменту Эл мог уже иногда являться и в виде человека. В Пенуэле близ Иавока Иаков всю ночь боролся с неким таинственным незнакомцем, и лишь позже понял, что сумел каким-то образом увидеть «лик Бога» (пени-Эл). По этому случаю Иаков и получил прозвище Изра-Эл («борющийся с Богом»), затем перешедшее ко всем племенам северного Ханаана[59]. Еще один северный герой – любимый сын Иакова Иосиф, гробница которого находилась в Сихеме. Но племена, обитавшие в южных горах, вблизи города-государства Иерусалима, находившегося под властью хеттов, почитали Авраама, жившего в Мамре и погребенного в Хевроне. Эти культы не соперничали друг с другом; в дальнейшем они, как мы увидим, слились в единую историю, связующую союз племен.
Но ближе к концу XI в. до н. э. союз уже не мог защитить свои поселения от мощных войск филистимлян – индоевропейского народа, возможно, из бассейна Эгейского моря, который обосновался в южном Ханаане во время кризиса бронзового века около 1175 г. до н. э. Филистимляне основали пять соперничающих друг с другом городов-государств – Газу, Ашкелон, Ашдод, Экрон и Гат – и стремились к дальнейшим завоеваниям. Перед лицом этой военной угрозы израильтяне неохотно отказались от своего исключительного статуса и создали царство. Давид – по преданию, обезглавивший филистимлянского богатыря Голиафа – остался в памяти Израиля как идеальный царь, не в последнюю очередь потому, что освободил из-под власти хеттов-иевусеев древний город Иерусалим и сделал его столицей своего царства, объединившего племена севера и юга в единой политии[60]. Сын его Соломон, как рассказывали, создал уже типичную империю: у него была армия на колесницах, он заключал военные союзы с соседними царями и не только обкладывал своих подданных-израильтян налогами, но и принуждал к участию в масштабных строительных работах. Самым прославленным его проектом стал храм, построенный в Иерусалиме по принятым в этой части света образцам; на храмовые ритуалы оказал большое влияние культ Ваала в соседнем Угарите[61].
Так, по иронии судьбы, Яхве, когда-то защитник бесприютных, всеми презираемых крестьян, сделался покровителем еще одного аграрного государства, жестоко угнетающего бедных. Некоторые ученые утверждают, что империи Соломона никогда не существовало, поскольку от нее не осталось археологических следов; однако среди исследователей существует общее согласие, что около 1000 г. до н. э. сельская культура нагорий быстро развивалась и превращалась в «протогородское» общество – более централизованное, расширяющее свои границы и участвующее в международной торговле[62]. Новой аристократии Израиля предстояло, по образцу других народов, выделить из себя класс писцов и создать систему образования, погружающую молодежь из израильской элиты в культуру и этос сообщества. По-видимому, эти писцы и создали первый официальный канон Израиля – резко отличный от Библии, какой мы знаем ее сейчас.
О школах писцов во времена Давида и Соломона нам почти ничего не известно, однако позднейшая культура книжников в Израиле – запечатленная в библейских книгах Премудрости – очень похожа на ту, что мы встречаем в других имперских системах этого региона. Придворный штат Давида включал в себя «писца»[63]. По-видимому, это был наследственный пост: сыновья этого писца стали писцами у Соломона[64]. Подобно царям Шумера и Египта, сам Соломон считался величайшим из мудрецов; ему приписывались изречения, вошедшие в книги Премудрости:
Приклони ухо твое, и слушай слова мудрых,
и сердце твое обрати к моему знанию;
потому что утешительно будет, если ты будешь хранить их в сердце твоем,
и они будут также в устах твоих.
Чтобы упование твое было на Господа,
я учу тебя и сегодня, и ты помни[65].
Наставления пока оставались устными – от ученика требовалось «приклонить ухо» – и, как и везде в Древнем мире, Премудрость должна была укорениться в «leb» ученика (это слово означает и «ум», и «сердце») благодаря неустанному повторению. Как подспорье для памяти,
