тая,
что ты нами вслух не опознан,
что поругана церковь твоя.
Крепнет нитка тропа искомой
в забурьяненный мир исконный.
Вновь под платье кресты надеты.
Ишь, опомнились, ищут правду как!
Ослепленные деды
исцеляются в правнуках!
Небо шлет грозовые ливни,
отмывая земные язвы,
и по всей окоемной линии
возрождается утренник ясный.
А когда в деревнях за околицами
у тумана свиданье с зарей,
золотятся опята кольцами,
обручая меня с землей.
Мельтешит в матерщинниках зависть:
я в Резеповке ихней спасаюсь,
а для них — только кнут и серп…
Им Резеповка — не резерв!
ЗВОННИЦА
Есть странные страны,
где все не по-нашенски.
Но что с нашим городом, объясните!
Живут не житейски, а как-то монашески
четкие люди, как четки без нити.
Четкость — не чуткость.
Которые падали —
лежали. Их тут же вниманья лишали
не люди — панцири,
не сердца — скрижали.
Я заподозрил, что город сонный,
хоть полон динамики и механики.
Дремотно крутились людские сонмы,
не дремали лишь хамы, хамки и хамики.
Вон пеший
движется пешкой
целеустремленно, обрадованно…
Его повернули — пошел обратно.
Вставил спину в сотню спин,
взял, что брали другие…
Сплин?
Летаргия?
Для одних — кортеж,
для других — картёж.
Есть в колоде туз-макси, туз-мини.
Одна болезнь: «Поживешь-украдешь».
Одно лекарство: «Спиритус вини».
Спокойной ночи! Приятного сна!
Была старина, теперь новизна.
Новизна опостылела,
старина опустынена.
Сохнут охраняемые памятники.
Сонных убаюкивают маятники…
Домотался я, дремля,
вплоть до местного кремля.
Увидел звонницу-бесполезницу,
на небосводницу влез по лестнице.
Сводит она серость с синевой,
возвышаясь в гордости немой.
Зевы Зевсовы свисают силой медной.
А под ними незаметной смертной —
модница,
музейная работница,
за чтением романчиков
про девочек, про мальчиков
служит любопытству и культуре,
охраняя тишину на верхотуре:
«Гражданин, не подходите близко к краю!»
А внизу, под каменною гранью,
город корчится во сне многоглагольный,
видимый, как с неба, здесь, на колокольне.
Летопись вещает, что издревле
дремлет мир, но звонница не дремлет.
Ей ли долгих снов не поломать?
Лень положат под удары, как под розги,
колокол-отец, колокол-мать,
а вослед — колокола-подростки.
Но люди позаботились,
чтоб сон их был стабильным,
и приковали с этой целью
колокола за языки к стропилинам
чугунной цепью.
На пробужденье отнимает чаяния
немых многопудовое молчание.
— Девушка, а сколько звука в каждом пуде? —
спросил парень рабочего вида.
А я ему на ухо выдал:
— Давай город разбудим!
Мой напильник, твой навык исконный,
и… языки раскованы!
Я уж дарил инструмент, как Крез.
Я видел смотрительницы заплаканность.
Я чувствовал: жизнь воскрешают окрест
сперва набат,
потом благовест…
Но парень сказал, полуяблоко кушая:
— Ишь, разбуди их, разбереди!
А что после сна, впереди?
Сто раз бывало не лучшее — худшее…
Я сразу стал сонно-степенным:
«Наберусь лучше завтра сил».
И постепенно вниз по ступеням
с неба на землю, как трус, затрусил.
РАЗДОРОЖЬЕ
Запечатанная Троя —
несчастная Русь…
Запечаленная тройка,
нещадная рысь…
В дно глазниц, в оскал клычиный,
в спину и в живот — кнуты,
в кулачины
воткнуты.
Как недуг твой назвать? Открой мне!
Азиатская ли желтуха?
Европейское ль белокровье?
Прежде — жизнишка, нынче — житуха!
Я в деревне избу построю
с глазами печальными-распечальными.
Запечатанную мою Трою
распечатали!
Распечатали, как конверт…
Слёзы — с сосенки, слёзы — с ели…
Распечатали, как коробку конфет,
и… съели.
И, хрипя, получала поддых
уж не тройка, а пара гнедых.
Корчевали сады уголовники,
выставляя зады-уполовники.
Где заступа у челобитчика?
Неизвестный захватчик нов…
Ну что ты выпучила, печка,
белки порожних чугунов?
Взгляни-ка: маковка пуста,
а колокольня безъязыка…
И только в животе музыка
непреходящего поста.
Видно, черт своих скоморохов
с человеческими побратал.
И поджаривали нас на сковородках
с вышками по бортам…
Серебряные кони
луну из Волги пьют.
Сиреневые кони
зарю копытом бьют.
Правят деятели
к обочине,
чтоб мы забыли и о дедине,
и об отчине.
Не варварской — адскою силой творима
Вторая Италия из Третьего Рима.
Мы стали говорить не «класть», а «лóжить».
Телегу тянет ломовая лошадь.
Супонь ослаблена, хомут не душит.
А конь поводит ребрами — недужит!
Со всех сторон кричат: поосторожней!
Не растревожьте груз на раздорожье!
С тракта, с наледи
страх-то — на люди!
Погонщики охрипли от команд.
Всех ссорят сопромат и компромат.
Застыл ли, движется ли воз?
Все чувствуют себя, как в ВОС
(во Всесоюзном обществе слепых):
пусть тянет, если конь… А если бык?
За отстающим нет погонь.
Кнуты занесены: как быть-то?
Куда поскачешь, гордый конь,
и где приклонишь ты копыта?
Более подробно о серии
В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.
В период с 1945
