Гали схватил топор и перерубил ему сухожилие на задней ноге. Другие охотники рубили сухожилия на остальных ногах. Стадо повернуло и помчалось навстречу орущим загонщикам.
Проснулся Гордеев все в том же положении - со склоненной на руки головой. В лаборатории было темно - за окнами стояла ночь. Подняв голову, Гордеев несколько минут пребывал в том далеком первобытном мире, который еще не ушел из сознания. Видел гиганта зверя, рухнувшего на землю, охотников, кровь, хлеставшую из разрубленных ног. Слышал одобрительный крик старого Хака: «Ай-я! Ай-я!» Ощущал запах дыма, травы.
Огляделся по сторонам, провел рукой по лицу. Он был в лаборатории, в своем кресле. Протянул руку к выключателю, зажег свет. Вытяжной шкаф оставался открытым, журнал для записей тоже. Ученый прочел: «Опыт двадцать третий». Гордеев захлопнул шкаф и закрыл журнал. Поднялся с кресла.
Когда выходил из института, шел по улице, перед глазами то и дело возникала разверстая пасть гиганта зверя, в которую он швырнул горящую ветвь. Как просто оказалось справиться с мамонтом. Животное рухнуло от поразившего его шока!
Гордеев удивлялся спокойствию, мужеству Гали, схватившегося со зверем один на один. Так и должно было быть. Но вот самому сну он не поражался, как тогда, когда ощутил себя Карпом Ивановичем. Эксперимент завершен удачно, подтвердил сделанное открытие. В чем оно? В том, что прошлое живет в памяти. Карп Иванович, мальчик Федька, далекий Гали с сыном - все это нисходящая линия его родословной. Пережитое ими заложено в подкорковых тайниках мозга. Значит, перед человеком открывается его прошлое!
Вернувшись домой, Гордеев писал до утра. Исписанные листы складывал в папку, ученый торопился, как охотник, напавший на свежий след. Если бы в эти часы кто-нибудь заглянул через его плечо, он увидел бы, что ученый ведет речь не только о нитроцезине. Ряды длинных формул, касающихся синтеза новых веществ, тянулись строка за строкой, выстраивались в колонки. Гордеев снимал с полок справочники по фармакологии, физиологии, делал математические выкладки и опять возвращался к органической химии.
Окончив работу, аккуратно уложил исписанные листы в папку и завязал тесемки. Походил по комнате. Потом опять сел за стол, положил перед собой список работников лаборатории, несколько раз просмотрел его, подчеркнул одно из имен, сказав вполголоса: «Конечно, конечно!…» Раздался телефонный звонок. Гордеев снял трубку и положил подальше от аппарата. Снова взялся за справочники по физиологии, химии.
К обеду почувствовал себя плохо, в три часа Екатерина Игнатьевна вызвала «скорую помощь».
Врачи, опасаясь инфаркта, предложили госпитализировать ученого.
В больнице Гордеев лежал, вытянув руки поверх одеяла, и почти не открывал глаз. Врачи после каждого обхода, беззвучно прикрывая в палате дверь, многозначительно переглядывались, и это свидетельствовало о том, что Гордееву плохо.
На четвертый день, однако, пришло улучшение, и он попросил, чтобы пришел Юреньев.
– Нельзя, - пытались отговорить его врачи, но Гордеев настаивал:
– Надо.
Юреньев появился в белом халате, с цветами, которые он положил на тумбочку.
– Садитесь, голубчик, - сказал Гордеев и, когда тот устроился на табурете, спросил: - Помните давешний разговор в лаборатории о проветривании шкафа?… Вы мне хотели что-то сказать?
– Хотел, - ответил Юреньев.
– Говорите сейчас.
– Мне не хотелось бы вас волновать… - начал Юреньев, но, увидев, как на него смотрит больной, переменил тон: - Хорошо, хорошо.
Разговор вышел долгий и касался вещей удивительных.
– Я злоупотребил нитроцезином, - рассказывал Юреньев. - Но это все получилось чисто случайно: попало несколько кристаллов в огонь… «Так и должно было быть», - говорили глаза Гордеева, и Юреньев, как нерадивый школьник, отвел взгляд в сторону.
– Было это в тринадцатом опыте, - продолжал лаборант, - и сразу же начались галлюцинации, я бы сказал, сны наяву. То я видел себя мальчишкой, купающимся в реке с ватагой сверстников-сорванцов, мог бы назвать каждого по кличке или по имени, хотя, признаться, давно всех забыл. Видел себя танкистом в бою на Волоколамском шоссе. Но это был не я - мой отец. Видел Москву при Дмитрии Донском, строил Кремль из белого камня.
– Я повторил проделку с нитроцезином в двух последующих опытах. Галлюцинации повторились. И это меня испугало. Лиза обеспокоилась, не зная, что со мной происходило. Но когда я попробовал вдыхать нитроцезин дома над горелкой газовой плиты, галлюцинации не возникали. При очередном опыте в нашем вытяжном шкафу они пришли вновь. В чем дело? Провел опыт в соседней лаборатории - галлюцинаций не было…
Гордеев был крайне заинтересован рассказом и нетерпеливо кивал головой, когда лаборант останавливался.
– Возвратился к нашему шкафу, - продолжал Юреньев, - галлюцинации пришли вновь.
– Да, - кивнул головой Гордеев.
– И тогда я пришел к выводу, что нитроцезин в опытах - не главное.
– Совершенно правильно, - подтвердил ученый.
Минуту он лежал с закрытыми глазами. Потом спросил:
– Что же, по-вашему, главное?
– Компоненты, которые сопутствуют нитроцезину.
– Уточните.
– Калий, хлор, - начал перечислять Юреньев. - Цезий…
Гордеев кивал на каждом слове и, когда Юреньев остановился, сказал:
– В определенных пропорциях.
– Вопрос в том, - начал Юреньев…
– Именно, - подхватил Гордеев, - в каких пропорциях. И еще в том, что нитроцезин - лишь катализатор.
На какое-то время они замолчали. Затем Гордеев взял папку, лежавшую на кровати рядом с подушкой, и сказал:
– Вот здесь кое-что уже намечено. Работы ох как много. Но она теоретически обоснована. Здесь расчеты, формулы. Возьмите посмотреть. Это вам будет интересно. По некоторым признакам я догадался о том, что случившееся со мной произошло и с вами.
Юреньев взял папку, сказал:
– Спасибо.
В дверь уже несколько раз заглядывал врач, но Гордеев жестом показывал, что посетитель скоро уйдет.
Они все говорили и говорили.
В ночь ему стало хуже. Врачи суетились, давали лекарства, ставили капельницу. Но Гордеев не открывал глаз. Он был в пещере, ходил по ней, садился к костру, ел мясо, зажаренное на углях. Рядом с ним сидели и ели мясо люди, которых он называл по именам, - Аху, Клак. После еды он пошел в угол пещеры (там, в темноте, угадывалась поникшая фигура сына) и лег на шкуру медведя - ики. Почувствовал, как у него звенит и кружится в голове. На миг перед ним прояснилось, он повернул голову, увидел вход в пещеру, клочок неба. Ему захотелось туда, в долину, на зеленый ковер, где пасутся могучие клыкастые хула. Захотелось увидеть солнце. И он увидел его… Еще раз, как в тумане, проплыли перед глазами люди, сидящие у костра… И только потом, не сразу, пришел мрак.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
