— Да, — растерянно ответил он, глядя на этикетку. Там, в самом низу, было выведено тонким шрифтом: «ВК». — Да, я её беру. — Он достал бумажник и отсчитал продавцу шесть мятых купюр. — Как она работает?
— Вы кладёте её обратно в контейнер… — Продавец взял деньги. Казалось, он смягчился.
— Обратно в контейнер?
— Маленький контейнер, в котором она лежит. Вы кладёте её обратно в контейнер, когда закончатся кадры. Затем нажимаете кнопку сверху на контейнере. Сами увидите. Там внутри описание. Нажимаете её один или несколько раз — зависит от этой самой «светочувствительности». И всё.
— Ага, — Брайс встал, не допив кофе, и осторожно положил упаковку в карман. Выходя, он спросил продавца: — Давно эта штука появилась в продаже?
— Плёнка? Недели две-три назад. Работает отлично. Идёт просто нарасхват.
Брайс направился прямиком домой, размышляя о плёнке. Разве что-то может быть настолько хорошо, настолько просто? Он рассеянно достал упаковку из кармана и вскрыл её большим пальцем. В ней была синяя жестяная баночка с завинчивающейся крышкой, из которой торчала красная кнопка. Брайс открыл её. Внутри лежала обычная кассета с 35-миллиметровой плёнкой, завёрнутая в листок с описанием. На внутренней стороне крышки, под кнопкой, обнаружилась маленькая решётка. Он провёл по ней ногтем большого пальца. Походило на фарфор.
Дома Брайс откопал в выдвижном ящике древний аргусовский фотоаппарат. Прежде чем зарядить его, он вытянул фут плёнки из картриджа, засветив её, а затем оторвал. Она оказалась шероховатой на ощупь, ей не хватало обычной гладкости желатиновой эмульсии. Оставшуюся плёнку он зарядил в фотоаппарат и быстро отснял её, фотографируя всё без разбора — стены, обогреватель, стопки бумаг на столе. Светочувствительность при тусклом освещении он выставил на восемьсот. Закончив, Брайс проявил плёнку в жестяном контейнере, нажав на кнопку восемь раз, открыл крышку и принюхался. Наружу вышло едва заметное облачко голубоватого газа с едким, нераспознаваемым запахом. В контейнере не было жидкости. Газовая проявка? Брайс торопливо достал плёнку, вытянув ленту из картриджа, и, держа её против света, обнаружил серию диапозитивов с прекрасными, абсолютно реалистичными цветами и деталями. Он присвистнул и выругался вслух. Затем взял кусок пустой плёнки и ленту диапозитивов и отнёс их на кухню. Там он приготовил материалы для быстрого химического анализа, расставил в ряд мензурки и достал оборудование для титрования. Брайс с головой погрузился в работу, ни на минуту не задумавшись о том, почему же эта плёнка возбуждает в нём такое неистовое любопытство. Что-то не давало ему покоя, но он не обращал внимания — он был слишком поглощён…
* * *
Пять часов спустя, в шесть утра, когда серое небо за окном наполнилось птичьим гамом, Брайс устало опустился на кухонный стул, держа в руке маленький кусочек плёнки. Он не провёл с ней всех возможных опытов, но провёл их достаточно, чтобы выяснить, что ни одного из веществ, обычно используемых в фотографии, ни одной из солей серебра в этой плёнке не было. Несколько минут он сидел, глядя в никуда покрасневшими глазами. Затем поднялся, с огромным трудом доплёлся до спальни и упал, полумёртвый от усталости, на нерасстеленную кровать. За окном кричали птицы и всходило солнце. Брайс уснул, не раздевшись, лишь успев пробормотать искажённым хриплым голосом: «Совершенно новая технология… кто-то откопал научный трактат в руинах майя… а может, на другой планете…»
4
По-весеннему одетые люди сновали по тротуарам, сменяя друг друга в торопливом потоке. Молодые женщины стучали высокими каблуками (Ньютон мог слышать их даже сидя в машине). Многие из них были нарядно одеты, и на ослепительном утреннем солнце их одежда казалась сверхъестественно яркой. Несмотря на боль в чувствительных глазах, Ньютону нравилось смотреть на людей, на всё это буйство красок. Он велел водителю медленно ехать по Парк-авеню. Был чудесный день, один из первых по-настоящему солнечных дней его второй весны на Земле. Улыбаясь, Ньютон откинулся назад, на сделанные специально для него подушки, и машина медленно и плавно двинулась в центр города. Его водитель, Артур, был настоящий профессионал: Ньютон выбрал его за умение выдерживать постоянную скорость и вести машину ровно, без рывков.
Они свернули на Пятую авеню и остановились перед бывшим офисом Фарнсуорта, на котором, сбоку от входа, теперь висела латунная табличка с небольшой выпуклой надписью «Всемирная корпорация». Ньютон затемнил свои солнцезащитные очки, чтобы уберечь глаза от яркого света, и выбрался из лимузина. Стоя на тротуаре, он потянулся, подставив лицо нежно припекающему солнцу, которое для окружающих было лишь умеренно тёплым.
Артур высунул голову из окна машины и спросил:
— Мне подождать вас, мистер Ньютон?
Ньютон снова потянулся, упиваясь солнцем и свежим воздухом. Уже больше месяца он не выходил из квартиры.
— Нет, — ответил он. — Я позвоню тебе, Артур. Но не думаю, что ты понадобишься мне до вечера. Если хочешь, можешь сходить в кино.
Он прошёл через главный холл мимо ряда лифтов к специальной кабине в конце холла, где, стоя навытяжку, его ожидал лифтёр в безупречной униформе. Ньютон улыбнулся про себя, вообразив, какой шквал приказов пронёсся здесь накануне, когда он позвонил и сказал, что приедет утром. Он не был в офисе уже три месяца. Он вообще редко выходил из дома. Молодой лифтёр, заметно волнуясь, произнёс заученную фразу: «Доброе утро, мистер Ньютон». Ньютон улыбнулся ему и вошёл в лифт.
Медленно и очень плавно он поднялся на седьмой этаж, на котором прежде размещалось адвокатское бюро Фарнсуорта. Когда Ньютон вышел из лифта, Фарнсуорт уже ожидал его. Юрист был одет как монарх, в серый шёлковый костюм; на его толстом и холёном безымянном пальце сверкал ярко-красный драгоценный камень.
— Хорошо выглядите, мистер Ньютон, — сказал он, пожимая протянутую руку с бережной осторожностью.
Фарнсуорт был наблюдателен, он уже давно подметил, как морщится Ньютон от грубых прикосновений.
— Спасибо, Оливер. Сегодня я чувствую себя особенно хорошо.
Фарнсуорт проводил его по коридору мимо кабинетов к анфиладе комнат с табличкой «ВК». Они прошли мимо целого взвода секретарей, почтительно смолкнувших при их появлении, в кабинет с маленькими латунными буквами на двери: «О. И. Фарнсуорт, председатель правления».
Как и раньше, кабинет был обставлен разными вещицами в стиле рококо во главе с громадным письменным столом от Каффиери[21], украшенным гротескным орнаментом. Комнату, как всегда, наполняла музыка — звучала скрипичная пьеса. Для слуха Ньютона она была неприятна, но он ничего не сказал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
