— Ты должен быть поосторожней с дочерью шофера, Ларсон! — Это был голос Линды. — Эта девчонка не на шутку увлечена тобой.
Прижавшись к стене, Глэдис была не в силах уйти, стояла, как громом пораженная, и слушала.
— Пусть тебя это не волнует, — отозвался Ларсон.
Он сказал это довольно безразличным тоном, Глэдис, даже не видя его в тот момент, догадывалась: он занят своими мыслями, и ему вовсе не до того, что говорит мачеха. Но та не унималась.
— Но, дорогой мой, — воскликнула она, — ты же очень красивый юноша. — Тут ее голос стал вкрадчивым. — Неудивительно, что девочка находит тебя неотразимым. Да она все время старается попасться тебе на глаза. Неужели ты не замечаешь, что она всегда приходит, когда ты дома?
Ларсон ничего не ответил, и тут Линда сказала го, что прозвучало как приговор:
— Ты должен помнить, что она всего лишь дочка шофера. Ей нельзя позволить питать какие бы то ни было иллюзии на твой счет.
Глэдис замерла, прижав руки к пылающим щекам. На веранде хлопнула дверь, но это уже было неважно. Она совершенно забыла, зачем пришла, развернулась и побежала прочь. Какая боль, обида, какое унижение! Те слова ранили ее в самое сердце, и забыть такое невозможно.
Вспоминая эту сцену, Глэдис молча допила кофе. Потом почувствовала на себе взгляд Ларсона. Пожалуй, надо высказать ему все до конца.
— Ты в ответе за то, как обращались с моим отцом, — сказала она с горечью в голосе. — Тебя могло и не быть рядом, но ты обязан был позаботиться о людях, которые много лет верой и правдой служили вашей семье. А ты исчез, предоставив этой женщине право распорядиться их судьбой по своему разумению. Знаешь, что многие из старых слуг были уволены всего через несколько дней после смерти твоего отца?!
Глэдис сделала паузу, ее вопрос был чисто риторическим, поэтому она поразилась, услышав в ответ:
— Да, знаю.
— Тебе сообщили?
— Да. И я позаботился, чтобы им выплатили приличную компенсацию.
— А откуда же ты узнал об этом, черт побери?
Она действительно не понимала, каким образом человек, находящийся за тысячи миль от дома, может быть в курсе таких частностей, как увольнение слуг. Тем более, что он, как ей стало ясно, не поддерживал отношения с мачехой.
— У меня свои каналы информации.
— Ты имеешь в виду шпионов?
— Скажешь тоже! — Он даже улыбнулся. — Просто кое-кто был в курсе всех дел и ставил меня в известность. Я сразу узнал о том, что Линда начала увольнять людей.
— Почему ты не приехал, чтобы навести должный порядок?
— Это невозможно было сделать.
Она поняла так, что он даже не пытался что-либо предпринять. Но с другой стороны, он же позаботился о денежной компенсации. Почему?
— Значит, ты знал и о том, как Линда обращалась с моим отцом? — возмущенно спросила Глэдис.
Ларсон покачал головой.
— Я знал только, что он единственный, кто остался в доме. Все остальное было сугубо личным делом — вашим и ее. Но, предчувствуя неприятности, я предложил ему деньги, которые он решительно отверг. Конечно, надо было все проверить… Я положился на его слово. А мне стали известны кое-какие факты…
— Какие?
— Ничего такого, что могло быть тебе интересно, — ответил он достаточно твердо, давая понять, что разговор на эту тему закрыт.
Опять Ларсон не договаривает. Озадачил ее какими-то обрывками информации, а объяснить что к чему не желает. Может быть, считает ниже собственного достоинства раскрывать карты перед девчонкой, которая не принадлежит к его кругу? Хотя, уж кого-кого, а Ларсона снобом не назовешь. Значит, у него свои соображения, что говорить и когда.
— Что ты сделала с вещами отца? — спросил он вдруг.
Глэдис усмехнулась.
— Да их было немного. Кое-что, в основном большие вещи, я оставила у друзей в деревне. Мелочи забрала с собой в Лондон.
Она уставилась в пустую чашку. Мелочи… Это медальон с портретом матери, пачка детских писем, которые Глэдис писала Санта-Клаусу, какие-то ее школьные тетради, табели с оценками, шкатулка с фотографиями, часы, подаренные отцу мистером Редгрейвом на пятидесятилетний юбилей… Вот, пожалуй, и все ценное, что папа бережно хранил. Она аккуратно упаковала это в коробку и привезла с собой, а потом боялась открыть…
Глэдис смахнула слезу со щеки, надеясь, что Ларсон не заметил этот торопливый жест. Не хватало, чтобы он полез к ней с утешениями, да еще совал носовой платок, чтобы утереть слезы!
— Ну что, давай обсудим твою предстоящую работу.
Слава Богу, он ничего не заметил!
— Тебе вовсе не надо заниматься моим трудоустройством, — запротестовала Глэдис, которой действительно было неловко от его неожиданных благодеяний.
— Я все понимаю, — сказал Ларсон. — Понимаю, насколько тебе трудно принять помощь от члена семьи Редгрейвов. Но придется, потому что это не жест, не милость, как ты, очевидно, считаешь. Мне действительно нужны работники, на которых можно положиться. У меня здесь, в Англии, несколько компаний, который я приобрел два года назад на унаследованные деньги. Тогда они были в плачевном состоянии, теперь дела пошли в гору.
Так он покупал фирмы в Англии уже после отъезда? Глэдис ничего не могла понять.
— Значит, ты приезжал за это время в Англию? — догадалась она, оторопев.
— Да.
— И даже не заехал домой повидать мачеху?
— Нет.
— Почему?
— Не задавай так много вопросов, — лениво отмахнулся он, улыбаясь.
— Хорошо, сэр. Простите, сэр, — съязвила она.
— Так-то лучше. А теперь слушай. В одной из контор есть вакансия бухгалтера. Чему ты успела научиться за время учебы и стажировки?
Глэдис устроилась поудобнее на диване, поджав под себя ноги.
— Я немного не дотянула до диплома, — призналась она наконец, ожидая новых упреков со стороны Ларсона.
Он ничего не сказал, и Глэдис начала подробно объяснять, что освоила в бухгалтерском деле — налоговую систему, юридические основы, аудиторский контроль и прочее. В то время как она говорила, Ларсон внимательно слушал, и вид у него был весьма серьезный. Глэдис закончила свой «отчет» и нервно рассмеялась:
— Но учти, я могла забыть все это!
— Едва ли. Судя по тому, что ты рассказала, твоей квалификации более чем достаточно для этой должности. А если ты на своей последней работе преуспела в этой области…
— Больше некуда! В основном, печатала на машинке и возилась с бумажками! — заметила Глэдис и беззаботно рассмеялась.
Господи, да она смеется первый раз за все это время! Она даже не поверила, что у нее так легко получилось. Казалось, разучилась смеяться вообще.
