Когда я возвращаюсь… то бывает, что она сидит в кресле с высоко задранной юбкой, а он стоит перед ней на коленях и смотрит на нее или целует, а иногда он сидит в кресле, в то время как она…
Более всего мне доставляет удовольствие момент, когда я вижу их, а они не замечают меня. В какой-то степени это напоминает то, как это было бы между тобой и Робертом, если бы я был свидетелем ваших интимных сцен. Возможно, это нечто вроде воспоминания. А теперь, если хочешь, можешь подождать немного. Скоро придет мой друг. Он очень привлекателен.
Дороти хотелось уйти. Но тут она заметила нечто такое, отчего решила остаться. Дверь ванной комнаты Дональда была открыта. Ванная была покрыта зеркалами. Тогда она обернулась к Дональду и сказала:
— Я согласна остаться, но только при одном условии. Оно ни в малейшей степени не ослабит твое удовольствие.
— Что ты имеешь в виду?
— Вместо того чтобы уйти на кухню, когда ты оставишь нас наедине, не можешь ли ты на некоторое время войти в ванную и посмотреться в зеркало.
Дональд согласился. Пришел его друг Джон. Он был крепкого сложения, но на лице его лежал странный отпечаток какого-то упадничества, признаки какой-то распущенности вокруг глаз и рта, что-то на грани извращенности, которая очаровала Дороти. Казалось, что никакое из обычных любовных удовольствий не способно доставить ему удовольствия. В его лице была какая-то особенная ненасытность, любопытство — в нем было что-то животное. Он скалил зубы и глаз не сводил с Дороти.
— Мне нравятся женщины хорошей породы, — с ходу заявил он и, удивленный ее присутствием, с благодарностью за подарок посмотрел на Дональда.
Дороти с ног до головы была укутана в меха — шляпа, муфта, перчатки; мех был даже на ее туфлях.
Джон, улыбаясь, навис над ней. Жесты его становились все более наглыми. Вдруг он склонился, как режиссер на сцене, и произнес:
— Я должен вас кое о чем попросить. Вы такая красивая. Я терпеть не могу, когда женщину скрывают одежды. Но я ненавижу сам их снимать. Вы не окажете мне маленькую услугу? Прошу вас снять ваше платье в соседней комнате и вернуться сюда в одних мехах. Вы согласны? Я объясню вам, почему этого хочу. Только женщины безупречного воспитания выглядят в мехах красивыми, а в вас я чувствую безупречность.
Дороти прошла в ванную, выскользнула из платья и вернулась в одних мехах, оставив на себе только чулки и отороченные мехом туфли.
Глаза Джона блестели от удовольствия. Он молча сидел и любовался ею. Его возбуждение было настолько сильным и захлестывающим, что Дороти почувствовала, как соски ее грудей начинают набухать. Ей захотелось выставить их, распахнуть меха и наслаждаться тем, какое удовольствие испытывает Джон. Обычно тепло сосков и их набухание происходили у нее одновременно с теплом и набуханием губ вульвы. Однако в этот день она ощущала только свои груди, непреодолимое стремление обнажить их, приподнять ладонями и предложить ему.
Дональд исчез. Он ждал в ванной и наблюдал за ней через зеркало на двери. Он видел, как Дороти стоит рядом с Джоном, приподнимая груди руками. Меха распахнулись и обнажилось все ее тело, сверкающее, светящееся, пышное, закутанное в меха, словно это было осыпанное драгоценностями животное. Дональд напрягся. Джон не касался ее тела руками, он посасывал ее груди, иногда прерываясь, чтобы губами коснуться меха, словно целовал какое-то экзотическое животное. Ее сексуальные ароматы — жгучие запахи устриц и моря, словно она, подобно Венере, только что вышла из морской пены, — смешивались с запахом меха, отчего Джон начинал сосать ее еще сильнее. Наблюдая в зеркало за Дороти, у которой волосы на лобке казались продолжением шерсти меха, Дональд думал, что если Джон коснется ее между ног, то он его ударит. Он вышел из ванной и, вытащив свой возбужденный пенис, направился к Дороти. Это настолько напомнило ей первую страстную сцену с Робертом, что она застонала от предвкушения радости, отстранилась от Джона и обратилась к Дональду со словами:
— Возьми же меня, возьми!
Закрыв глаза, она представляла, что это Роберт склонился над ней, разрывает ее меха и ласкает множеством рук, губ и языков, прикасается к каждой части ее тела, покусывает ее, лижет. Она довела обоих мужчин до экстаза. Слышалось только дыхание, слабые звуки посасывания да еще звук пениса, плещущегося в ее влаге.
Оставив их в полузабытьи, она оделась и ушла так стремительно, что они едва успели это понять. Дональд выругался:
— Она не могла больше ждать. Она не могла ждать, потому что, как и прежде, ей надо немедленно вернуться к нему. Вернуться мокрой и истекающей соком после занятий любовью с другими мужчинами.
Дороти и в самом деле не стала даже подмываться. Когда через несколько минут после ее прихода Роберт вернулся домой, она была переполнена сочными запахами, была вся раскрыта и еще дрожала. Ее глаза, жесты и томная поза были для него приглашением опуститься на диван. Роберту был хорошо известен ее нрав. Он немедленно откликнулся. Он был несказанно счастлив, что она снова была такой же, как давным-давно. Теперь между ног она будет влажной, будет откликаться на его ласки. И он погрузился в нее.
Роберт никогда не был до конца уверен, когда она собирается кончать. Пенис очень редко способен ощутить эту спазму, это слабое содрогание внутри женщины. Пенис может ощущать только собственное семяизвержение. В этот раз Роберту хотелось почувствовать спазмы Дороти, это безумное сжимание его члена. Он оттягивал свой оргазм.
Она начала содрогаться. Казалось, что она приближается к вершине блаженства. Он позабыл, что пытается контролировать собственную волну наслаждения. А Дороти продолжала обманывать его, неспособная достичь оргазма, который часом ранее испытывала, закрыв глаза и представляя себе, что это Роберт овладевает ею.
СИРОККО
Всякий раз, когда я спускалась на пляж в Дейя, то встречала там двух молодых женщин, одну маленькую, похожую на мальчика, коротко стриженную, с круглым, игривым лицом; другая же правильными формами головы и тела напоминала женщину времен викингов.
Весь день они были неразлучны. Приезжие в Дейя всегда вступали в беседы, потому что там был только один продуктовый магазин и все встречались на крохотной почте. Но две эти женщины никогда ни с кем не разговаривали. Высокая была красивой, с густыми бровями, копной темных волос и плотно прищуренными светло-голубыми глазами.
Их таинственность заинтриговала меня. Они не проявляли ни к чему интереса, словно бы жили какой-то гипнотической жизнью. Они молча купались, лежали на песке и читали.
