единственным родом деятельности, который не приводил ни к болезням, ни к травмам.
Когда мой будущий отец встретил отца Хении, каждый увидел друг в друге то, что хотел. Мухаммад уже был наслышан о легендарной красоте и многочисленных талантах Хении, поэтому страстно желал удовлетворить свое любопытство. Между тем мой дед думал, что этот миловидный юноша наконец разрушит проклятье, висящее над несчастной дочерью. Последовало приглашение на чай, короткий взгляд сквозь занавеску, и вскоре мои родители поженились. Оправившись от потрясения тем фактом, что моя мать – вовсе не Шахерезада, отец постарался использовать все имевшиеся возможности. Он окончил учебу и, когда не страдал от простуды, лихорадки или усталости, искал работу. Тогда-то он и обратил внимание, что повсюду были выходцы из Гранады. Они обладали не только квалификацией и опытом, но и очарованием чужестранцев, которому мой отец ничего не мог противопоставить. С захватом Мелильи кастильской короной он решил вернуться в Аземмур вместе с матерью, уже беременной мной. Это вызвало большую тревогу среди родни его жены, которая тем временем тоже приходила в себя, обнаружив, что мой отец – вовсе не Антара[8] на белом коне.
Когда они пустились в дальний путь до Аземмура (отец шел пешком, а мать ехала на груженном плетеными корзинами черном ослике, подаренном ей на свадьбу), всю дорогу до побережья за ними следовали черные тучи, словно гнались за ними с одного конца страны до другого. Осень в том году наступила рано. Было прохладнее обычного, и частые дожди задерживали их в пути. До устья Умм-эр-Рбии они добрались лишь ближе к вечеру два дня спустя. Из-за реки одиннадцать минаретов Аземмура, должно быть, казались им гостеприимными хозяевами. Наверняка им не терпелось добраться до дома моего дяди, где они могли бы получить миску горячей похлебки, согреваясь у жаровни. Они устроились под купой смоковниц в ожидании парома. Мать начала ощущать неудобство, но не хотела тревожить отца, потому что по ее расчетам до срока оставалось еще два месяца.
Обычно переправа через реку занимает совсем немного времени, но в тот день, когда отец и другие путники сторговались о цене переправы и погрузили имущество на борт, уже начало темнеть. Когда паром наконец был готов к отходу, появились два португальских всадника, которые вели пленницу. Город Аземмур уже несколько лет находился в вассальной зависимости от Мануэла Счастливого[9], и путникам, изнывавшим от тяжести португальских налогов, был ненавистен вид этих двоих вооруженных мужчин. К тому же пленница была их соплеменницей, молодой женщиной, с которой сорвали чадру, а руки заковали в цепи. На лице и руках алели ссадины.
Солдаты, высокие, облаченные в шлемы и доспехи, казались тяжелыми, может быть даже слишком тяжелыми для того, чтобы переправиться немедленно. Сам паром был небольшим – деревянная платформа, установленная между двумя фелуками, которую с помощью канатов перетаскивали от берега до берега, вмещала от силы дюжину пассажиров, – и скоро стало ясно, что, если солдаты с лошадьми хотят подняться на борт, понадобится высадить одно животное. Паромщик попросил солдат дождаться его возвращения, но они отказались.
Мой отец вмешался: он был одним из двух путников с ослами и испугался, что высадят именно его. Сбивчиво обращаясь к солдатам на их родном языке, он пояснил, что они с моей матерью пустились в путь еще до рассвета, их багаж уже погружен, а паром вернется быстро. Солдаты ответили, что их ждут в гарнизоне и в любом случае они имеют преимущество перед обывателями, тем более вассалами.
Солнце уже начинало клониться к закату, и с минаретов за рекой донеслись призывы к вечерней молитве. Дул холодный ветер. Мой отец натянул на голову капюшон джелабы[10]. Он был учтивым человеком, славившимся умением договариваться – в конце концов, этого часто требовала его профессия. Но в тот день он вдруг по необъяснимой причине решил вступить в пререкания.
– С чего это мы должны уступать? – спросил он у солдат осипшим от волнения голосом и положил руку на уздечку одного из коней. – И в чем провинилась бедная девушка? Зачем вы заковали ее в цепи?
– Как ты смеешь спорить со мной?! – вскричал один из солдат.
Он выхватил шпагу и, несмотря на крики «Подожди! Подожди!» своего товарища, ткнул моего отца в плечо.
В тот же миг отец упал на землю, мать с криками сбежала с парома, а солдат убрал шпагу в ножны. Мать упала на колени рядом с отцом.
– Сиди-Мухаммад![11] – вскричала она. – Сиди-Мухаммад! Ты ранен?
Серая джелаба отца заливалась алым вокруг аккуратного отверстия, оставленного шпагой. Путники и паромщики столпились вокруг, давая советы, цокая языками или толкаясь друг с другом, чтобы получше видеть происходящее.
– Нужно сейчас же везти его через реку.
– Приподнимите его и посадите под той смоковницей.
– Снимите с него тюрбан. Похоже, он слишком туго завязан.
– Брат, дай ему воды.
– Что толку от воды? Он истекает кровью, а не упал в голодный обморок.
– Я хотя бы совет даю, а не просто стою тут, как некоторые.
Моя мать зажала рану ладонями и попросила принести свечу из корзины, чтобы получше разглядеть ее. Мой дед, да благословит Аллах его душу, отправил ее в путь с хорошим запасом своего товара. Португальский солдат спокойно привязал лошадь к коновязи и отправился сгружать осла с парома, но бедное животное прижало длинные уши, повернуло голову в сторону и наотрез отказалось двигаться.
– Помоги мне, – обратился солдат к своему товарищу.
Португальцы вдвоем ухватились за поводья осла и потащили его вперед, но путники ухватили животное сзади на седло.
– Сначала убиваете человека, а потом и его осла хотите украсть?!
Тем временем старший паромщик порылся в седельных корзинах и нашел связку свечей, которую просила моя мать.
Суматоха, видимо, перепугала осла, потому что он вдруг начал реветь. Из чувства товарищества к нему присоединился и второй осел. Любой, кому приходилось держать в хозяйстве осла, подтвердит: кричат они очень громко. Этот рев разносится на много лиг вокруг. Если оказаться рядом с особенно голосистым животным, ощущения могут быть очень неприятными, и именно это пришлось на себе испытать всем, кто оказался на восточном берегу реки Умм-эр-Рбия в тот осенний вечер 903 года Хиджры. От оглушительного шума все заткнули уши, и никто не услышал, как моя мать сказала, что чувствует приближение схваток.
Один из путников, вероятно вспомнив высказывание Пророка, записанное Абу Хурайрой[12], – «если услышите крик петуха, то просите Аллаха о милости его, ибо петух увидел ангела; если же вы услышите рев осла, то
