этом было больше азарта. Я снова взялся за изучение того, что в городке, в том или ином его квартале происходит днем, куда устремляются торговцы, кто рассиживается в корчме, а кто целый день бродит по улицам и с какой целью. Разумеется, мы и не думали, что будем единственными в городе, кто занимается такими делами. А когда все было готово, мы попробовали выбраться сначала в безопасные, а потом и в менее безопасные места; мы могли остановиться перед почтой, перед банком, даже перед ратушей, могли бы осмотреть, если бы он не был заколочен досками, памятник Урбану Боршу, прославленному мастеру, резчику и бондарю, пройти мимо него и выйти из города через северные ворота, на которых видна надпись:
ЕСЛИ ГОСПОДЬ НЕ СТЕРЕЖЕТ ГОРОД, НАПРАСНО БДЯТ ЕГО СТРАЖИ!
Должен напомнить, что помимо этих развлечений у меня было и немало обязанностей, о них я тоже не забывал, просто не мог себе этого позволить, поскольку учился на последнем курсе и собирал материал для дипломной работы. Не говорю, что это было тяжело. Из университетской библиотеки я принес все произведения Мартина Кукучина[9] и прочитал их так внимательно, что его влияние, а, возможно, и влияние календарей Общества Святого Войтеха, куда посылали статьи Радлинский, Пештонь, Юр Коза-Матейов, оставили свой след и на том, что я сейчас пишу, хотя я всячески это маскирую. Хочу подчеркнуть, что Ласкомерского[10], поскольку и он может тут многим померещиться, я до сих пор как следует и не прочитал.
А из дому приходили невеселые вести. У отца возникли сложности с кооперативом, поскольку молодые разбежались в город. Кто-то написал на воротах кладбища: Мертвые, вставайте, молодым работать неохота!
Какое-то время упорно пропагандировали глубокую вспашку. Отец, не сильно разбиравшийся в земледелии, распорядился распахать бывший военный аэродром, который до и после войны служил сельчанам пастбищем, пастбище называлось Телячье, так вот на Телячьем он и хотел испытать пропагандируемый передовой метод. При вспашке вывернули из земли камни, мелкие, крупные и большие валуны, которые невозможно было сдвинуть с места. Туда начали приходить мужчины, женщины, учителя с детьми, комсомольцы в синих блузах, рабочие с фабрик, служащие — все собирали их и втихомолку посмеивались: Это уж точно — телячья глупость. Отец распорядился привезти несколько центнеров гороха и наперед радовался, что там уродится, по меньшей мере, столько же, сколько было засеяно. Хотите — верьте, хотите нет — не уродилось даже столько. Правда, год был засушливый, а кроме того, туда повадились ходить зайцы, которые караулили каждый росток. Засуха и зайцы отцу очень навредили. В деревне на него ополчились, все твердили: пусть лучше бы аэродром оставался аэродромом или продолжал служить пастбищем. Несколько сельчан отправились в краевой комитет (в районном у отца были связи), подали там жалобу: дескать, так и так, нам в кооперативе нравится, только вот товарищ Гоз нам не нравится, поскольку товарищ Гоз разбирается в гвоздях и в духовой музыке, и говорите нам что угодно и как угодно, но мы будем стоять на своем — в сельском хозяйстве товарищ Гоз не разбирается. Товарищ Гоз — наш человек, поэтому ничего плохого мы сказать не хотим, мы его любим, особенно когда по воскресным дням он командует пожарными или когда на Первое мая что-нибудь нам на трубе сыграет. Честь ему за это и хвала! Но кооператив — это же другое дело, товарищи, согласитесь!
Из маминых писем я узнал, что у отца в краевом комитете положение довольно шаткое. Домой меня не тянуло, а каждое такое письмо еще больше портило мне настроение. Мама почти каждый раз жаловалась, так что порой казалось, будто вся деревня ее обижает. Она хотела с каждым разобраться по справедливости, и хотя эти стычки были лишь воображаемыми, ее письма вызывали у меня беспокойство и уныние. Если я долго не появлялся дома, она посылала мне яблоки и топленое сало, и мы все это дружно съедали.
Позднее, когда Йожо уже у меня не жил, а я работал и даже женился, то каждый раз, если на ужин случался хлеб с салом, я вспоминал своего тогдашнего приятеля, в памяти оживали дни, проведенные вместе с ним, обрывки разговоров, громкий смех, полыхание огня в печке, где до поздней ночи сохранялось тепло, шум в трубе и гул ветра, напиравшего на крыши и закрытые ворота, шаги прохожих, скрип калитки, через которую проходили в парк. После этих воспоминаний меня каждый раз охватывала тоска, часто длившаяся по нескольку дней. И сейчас, думая об этом, я чувствую внутри какую-то дрожь и не знаю, не знаю, смогу ли всю эту историю спокойно рассказать…
Но пока я все еще студент. Живу с Йожо, дружу с Иренкой. Хотя, по правде сказать, с Иренкой с определенного времени дружу как-то меньше. Никто и не знает, как я ее люблю. Сам не могу в это поверить. Да, даже как-то нехорошо с моей стороны! Ведь еще недавно я почти каждый день носил за ней на учебу и с учебы скрипочку, и любой мог бы мне позавидовать, что такая девушка с милым личиком весело топает рядом со мной, а многие из тех, кто ездит на автобусе, мог бы подумать, что не Иренка, а я — музыкант, настоящий скрипач. Куда там! Мой отец у нас дома, в деревенском духовом оркестре, наверное, играет лучше всех, и хотя меня он тоже понемногу учил, я все-таки пошел не в него, хотя в духовом оркестре иногда играл. Однако на скрипочке играть не умею. Но меня все равно уже пару раз окликали на улице:
— Молодой человек, извините, вы на свадьбе не сыграете? Знаете, мы хотим цыганскую музыку заказать. Крестному хотим потрафить.
— А я разве цыган?
— Вы же скрипку носите.
— Скрипку и вы можете носить.
— А раз вы не цыган и играть не умеете, зачем тогда скрипку носите?
И теперь я вдруг стал ходить без скрипочки, где же моя Иренка? В самом деле, где она? Сколько уже времени я ее не видел. Сам уже раза два ходил на концерты, думал, встречу ее там. Однако понапрасну я разглядывал скрипочки, альты, виолончели и контрабасы, понапрасну озирался по сторонам, Иренки на концерте не было. И как же это нехорошо с ее стороны! Ведь если уж я ее так долго не искал, она могла хотя бы прийти на концерт, должна была все-таки догадаться, как мне ее все это время не хватало. Да, нехорошо с ее
