с горы с катился и орал бы громче всех.
Поймав себя на мыслях о бывшем муже, сердито шиплю.
Причем здесь Егор? На хрен Егора! Я отдыхать пришла и расслабляться, с нормальным парнем. Добрым, и отзывчивым, а не с нахалом, у которого ничего святого нет. Пусть Мирон не такой уж весельчак, как некоторые, но зато с ним надежно, и можно не опасаться, что отвернешься на миг, а он уже с какой козой рот в рот кальяны пыхает.
Насильно выталкиваю из головы мысли про Малова и с наигранной радостью машу Миру. Он классный, и мне с ним нравится. Да-да. А всякие любители зимних тарзанок могут идти лесом.
В один из заходов мы скатываемся с горы одновременно. Меня выносит метров на тридцать вперед, а Мирон, как всегда, останавливается рано и тут же отходит в сторону. Лицо сосредоточенное и не очень довольное. Кажется, ему не слишком здесь нравится и веселья он не ощущает.
Что ж. Будем исправлять.
Улучив момент, когда он шагает в гору и не ожидает подвоха, я подкрадываюсь сзади, набрасываюсь на него, как пакостливая кошка, и сталкиваю градусником в сугроб.
— Эй! — только и успевает возмутиться он, перед тем как с головой уйти в снег.
— Вот тебе и эй, — довольно улыбаюсь, но улыбка очень быстро проходит, потому что перед глазами возникает другой сугроб и другой парень. Дежавю.
А все, потому что откуда-то сзади доносится до боли знакомый голос.
— Ну что, погнали?
Это ведь не он? Мало ли в мире похожих голосов?
Позабыв о Мироне, который отважно боролся со снегом, но пока проигрывал, я оборачиваюсь.
Все-таки Егор. В компании двух друзей и трех румяных девиц. Все правильно, каждому по одной, чтобы в очереди к прекрасному не стоять.
Он как чувствует, что я на него смотрю и оглядывается. Схлестываемся с ним взглядами: мой возмущенный, его – насмешливый. Так и хочется заорать, какого хрена ты сюда приперся? Неужели друг мест не нашлось, чтобы пообжиматься со своими девками.
Малов делает под козырек и отворачивает, теряя ко мне интерес. Ему явно интереснее друзья-придурки и расфуфыренные гламурные фифы, чем бывшая жена.
Я сержусь. Позади барахтается Мирон, не забывая при этом ворчать, как старый пердун на осмотре у проктолога.
— Вот обязательно было толкать… Я весь в снегу… Что за шутки…
И так далее, и тому подобное.
— Да вылезай ты уже! — рявкаю в сердцах и, схватив его за капюшон, рывком вытаскиваю из снежного плена. Чуть не удавила нахрен, откуда только силы взялись.
Слушая кашель Мирона, смотрю куда-то в сторону, пытаясь справиться с накатившими эмоциями. А они есть, и их много. Просто до хрена, и все на разрыв.
Меня бесит мой спутник, и я не могу придумать ни единой причины, по которой хотела бы продолжать наше общение. Меня бесит Егор, который отрывается, будто ему пятнадцать лет и кроме ветра в голове ничего нет. Бабы, которые в их компании, меня тоже бесят, потому что заливисто смеются и визжат, когда парни натягивают им шапки по самый подбородок, или когда отправляются в полет до ближайшего сугроба.
Они резвятся так, как хотела резвиться я! Вот чтоб с огоньком, до охрипшего горла и малиновых щек, и чтобы снег везде, даже в трусах. Мне же приходится стоять рядом с занудой, который вот уже десять минут занят тем, что отряхивается. То куртку, то варежки, то голову, то жопу.
Ну и где справедливость? Почему Егору снова хорошо, а мне вообще никак?
— Еще покатаемся? — угрюмо интересуюсь у Мирона, заранее догадываясь каким будет его ответ.
— Я постою. А ты катайся, если хочешь, — отвечает, явно рассчитывая, что я откажусь от этой затеи и буду одинокой березонькой стоять рядом с ним.
Ненавижу, когда мной пытаются манипулировать, а это и есть самая, что ни на есть манипуляция, на уровне мамкиного повелителя.
Поэтому упрямо натягиваю шапку поглубже и сжимаю ручку ледянки:
— Хочу!
И не обращая внимания на недовольный взгляд Мирона иду к месту съезда.
Пошел он на фиг! Думала развеюсь, а по ощущениям будто попала на курорт для пожилых зануд.
Когда приходит моя очередь, я бодро отталкиваюсь и качусь вниз с ледяного склона. Старательно улыбаюсь, чтобы никто не подумал, как мне тошно в этот момент.
Заход получается на удивление удачным. Меня выносит дальше всех, почти до заснеженных серебристых елей, рядком стоящих вдоль аллеи, в конце немного закручивает и валит на бок.
А когда я пытаюсь встать, раздается злющий надрывный лай.
Ко мне, пробиваясь через сугробы мчит здоровенный, разъяренный алабай.
***
Весь мой мир сужается до разверзнутой пасти, в которой частоколом торчат жуткие зубы. Мне хана. Нет, не так. Мне пиздец. Жестокий и кровожадный, с размотанными по снегу кишками и откушенными конечностями.
Псина приближается, а я подняться не могу – ноги отнялись. Только пячусь ползком, помогая себе локтями. Заорать тоже не могу, голос перехватило.
Между нами уже считанные метры, когда раздается сильное:
— Фу! — и комок снега с размаху впечатывается в собачью морду.
Псина на секунду тормозит, недоуменно отплевываясь от снега, а потом с оглашенным лаем перекидывается на того, кто посмел ей помешать. Это оказывается Егор.
Я не знаю, откуда он тут взялся, но еще никогда в жизни не была так рада его появлению. Он неспешно подходит к нам, руки разведены в сторону.
— Нельзя.
Пес рычит, скалит зубы, припадая на передние лапы и выглядит жуть каким злым.
— Место, — Малов встает между нами. Голос твердый, жесткий, не терпящий возражения.
Пес чувствует его уверенность. Продолжает лаять, но не решается подступить ближе. Беснуется на расстоянии, оглашая весь парк хриплым лаем. Пару раз пытается обойти Егора, чтобы добраться до меня, но неизменно оказывается лицом к лицу с Маловым.
— Нельзя
