Пепельно-бледное лицо джинна озарилось усмешкой.
– Он сказал правду: я плохой боец…
– Лекаря! – озираясь, закричал Джаммаль, как безумный. – Лекаря!
Вопль его заметался над берегом.
– Не надо лекаря. Я джинн, не человек. Огонь течет в моих жилах, и скоро он иссякнет. Давай прощаться, о спаситель? Жаль, я не успел… не смог…
– Ты должен жить! – купец не понимал, что говорит, чего требует, но мокрая дорожка за его спиной высыхала вдвое быстрее, будто второе солнце зажглось неподалеку. – Ты будешь жить! Я найду способ!.. клянусь, я найду…
Чайки кричали над двоими, оплакивая день, и струйка дыма тянулась к птицам.
* * *
Позднее Петер Сьлядек так и не сумел разобраться: в какой момент он заснул? По всему выходило, что еще в самом начале сказки, и вся история про джинна ему приснилась. Заодно оставалось неясным, сколько он спал. Час? Два? Больше?! Когда сон отхлынул, а Петер открыл глаза, – Керима-аги рядом не было. Караван-баши, судя по гуденью его баса, стоял поодаль и с кем-то беседовал.
Бродяга сел, кутаясь в одеяло.
У дверей обширного помещенья, где он лежал, толпились люди. Керима-агу Петер узнал сразу, остальные были незнакомы. Щуплый старик, судя по одежде, ломбардский банкир, возле него – великан-авраамит, похожий на портового грузчика, но в кафтане менялы и с кошелем на поясе. Вокруг вертелся молоденький купчик, заглядывая всем в глаза.
– Сьер Фьярелла! Рабби Борух! Вы неверно поняли!.. вы…
Петер узнал голос купчика. Этот человек не так давно утверждал: «Я и мертвого уговорю!», собираясь взять кредит. Сейчас он выглядел жалким и заискивающим.
– Керим-ага! – ломбардец шагнул ближе к караван-баши, доверительно коснувшись плеча. – Простите старого Фьяреллу! Я не знал, что новоприбывший караван ведете вы, а этот… этот молодой человек не потрудился уведомить нас. Хюсен Борджалия, вы позорите имя собственного отца! Сами понимаете, уважаемый Керим-ага, под ваше слово мы скупили бы весь невольничий рынок оптом, и процент на займе был бы минимален!..
В мышиных глазках Хюсена Борджалии мелькнула радость. Так или иначе, кредит будет выдан. Мелькнула – и погасла, едва к Хюсену повернулся строгий караван-баши.
– Тебе не стыдно, Хюсен? – тихо спросил Керим-ага.
– Я… мне… – залепетал купчик. Петер с изумлением видел, как лицо Хюсена меняется: из-под маски растерянности и умирающей радости выглядывал обиженный мальчишка, впервые в жизни сообразивший, что его могут не столько обидеть, сколько наказать за дело. – Керим-ага, я не думал, что займ…
Караван-баши устало качнул головой:
– Дело не в займе. Сын Мустафы Борджалии, находясь во Вржике, может брать займы по личному усмотрению. Здесь ты в своем праве. Речь о другом: ты же знал, что я не вожу невольничьих караванов?
И, словно в подтвержденье сказанного, на миг глянул себе за левое плечо.
Улыбнулся.
И еще раз, уже без нажима:
– Тебе должно быть стыдно, Хюсен. Это плохо, когда человек тайком от других ладит негодные делишки. И это хорошо, когда человеку потом бывает стыдно. Я говорю смешные, странные, иногда бессмысленные вещи, но ты должен понять меня, Хюсен Борджалия. Потому что я не могу иначе.
– Он вас понял, Керим Джаммаль, – прогудел великан-авраамит, на два тона ниже самого караван-баши. – Он вас отлично понял. Не соблаговолите ли сегодня посетить мой дом? Мириам очень обрадуется. Она часто спрашивает: где вы? Что вы? А маленький Ицхок…
Слушая их разговор, Петер Сьлядек еще не знал, что пойдет вместе с караваном до самого Драгаша, а потом обратно во Влеру, пойдет погонщиком, носильщиком, мальчиком на побегушках, не за жалованье, а за кусок хлеба и возможность идти рядом с Керимом-агой, временами заглядывая ему за левое плечо. Они простятся на берегу Влерского залива. Парусная галера «Султан Махмуд» будет отходить от берега, держа курс в Барлетту, а на палубе застынет столбом тощий, как жердь, бродяга, прощаясь с караван-баши Керимом Джаммалем. И в утренней дымке, за спиной Керима-аги, Петеру вновь почудится смуглый джинн, зажимающий ладонью разорванную шею. Дым струился из под-пальцев Стагнаша, Раба Справедливости, но джинн улыбался, не спеша умирать, ибо огонь в его жилах не знал завершенья. Огонь, порой жгучий, порой опасный, но всегда живой.
Так они и стояли на берегу: человек и его вечный спутник.
Джинн по имени Совесть.
Белая мечта
Когда-нибудь я сделаюсь седым.Как лунь.Как цинк.Как иней на воротах.Как чистый лист мелованной бумаги.И седина мне мудрости придаст.
Когда-нибудь морщины все лицоИзбороздят,Как пахарь острым плугомПроводит борозду за бороздой.Я буду сед, морщинист и прекрасен.
Когда-нибудь я стану стариком.Ссутулюсь,Облысею,Одряхлею,И это время лучшим назовуИз всех времен моей нелепой жизни.
Когда-нибудь, потом, когда умру,Когда закончу бунт существованья,Я вспомню этот стих —И рассмеюсь.
В конце концов, у каждого своиМечты…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
