оказавшаяся притаившейся Рикнакой.
– Ну конечно не нужна. Это моя подруга мне не открывает, и я прекрасно сама с ней разберусь!.. Да куда же он завалился?
– Кто завалился?
– Не твое дело! – провыла пифия, гневно переворачивая сумку и вытряхивая ее содержимое прямо на пол. – Ага, нашла! – провозгласила она, как попало запихивая вытряхнутое назад. – Если Летка все-таки там и решит меня укокошить за то, что я вломилась в ее спальню без приглашения, ты ее задержишь, а я убегу, идет?
– Это разве считается опасностью?
– Ты Летку в гневе не видела. Настоящая ведьма. Только что искры из глаз не сыплются. Вот спасешь меня от нее быстренько, и распрощаемся мы с тобой раз и навсегда.
Полугномша флегматично пожала плечами.
Вопреки ожиданиям, гром и молнии метать в них никто не стал. Некому было их метать – комната оказалась пуста. За раскрытым окном сгущались сумерки и разглядеть что-либо было не слишком просто. Пифия настороженно шагнула внутрь.
– Куда она могла деться? – почему-то шепотом произнесла она.
Вслед за ней заглянула Рикнака.
– Надеюсь, у тебя проблемы? – с надеждой вопросила она.
– Не дождешься, – нетерпеливо отмахнулась от нее полуэльфка. – Я всего лишь забыла, где у них тут свечи лежат.
– Как правило, они стоят в подсвечниках, – безмятежно ответствовала ей полугномша и, помедлив, добавила: – А это нормально, что мы тут шарим? Хозяев нет, может стоит запереть комнату и дождаться их с той стороны двери?
В этот момент Авалайн радостно пискнула.
– Ого! Ты смотри-ка, Летка целый канделябр откуда-то приволокла! Да еще и на пять свечей! Красота! Я тоже такой хочу! Хорошо, что он бронзовый, а не золотой. А то я бы от зависти удавилась прям здесь. Заходи скорее и закрывай дверь – не хочу, чтобы другие преподаватели заинтересовались нашими делами.
Полугномша страдальчески возвела глаза к потолку, всем своим видом говоря о том, какие же эльфийки все-таки придурковатые. Особенно полукровки. Ибо всем известно, что примесь человеческой крови никому еще на благо не пошла. Тут Рикнака недовольно крякнула, вспомнив, что и в ней половина крови людская. И ей это тоже не шло на пользу! Ни-ког-да! Она всегда и во всем была неправильной гномшей.
– Он не бронзовый, – сказала Рикнака, просто чтобы чем-то себя отвлечь. Думать о матери-человеке, которая бросила ее почтенного отца-гнома с орущим свертком на руках, было невыносимо. Как он сумел ее вырастить – не известно. Но дети гномов на редкость живучи. От матери ей достались человеческие черты лица, за которые ее задразнили в детстве и изредка дразнили даже сейчас. Правда, теперь она просто давала обидчикам в зубы. Коротко и быстро, не размениваясь на увещевания и слезы. Нарываться второй раз никому не хотелось, так что в Академии от нее уже почти отстали. А дома, наверное, не отстанут никогда. Как же все-таки хорошо, что гномов обучают раза в три дольше, чем всех остальных магов! По сравнению с жизнью в горных гномьих городах, здесь просто дворец! Есть практически своя комната (всего одна соседка – разве это считается?), кормят умопомрачительно вкусно и регулярно, учат всему без подзатыльников… Чем не жизнь? Магические способности – тоже подарок ветреной родительницы. Гномья кровь многократно усилила их, но по отцовской линии никогда не рождались одаренные дети. Для гномов это вообще большая редкость. Так что хотя бы за это ее можно поблагодарить. Иначе прозябать бы Рикнаке Бумпаркви и дальше в темных пыльных тоннелях. Махать киркой она не хотела. Кузнечное дело ее не интересовало. От предложения нянчиться с маленькими гномчиками ее затошнило. Готовить не получалось никогда. Оставалось только обучаться искусству боя, чтобы можно было приносить пользу, сопровождая обозыс ценными гномьими товарами в крупные человеческие города. Работа, конечно, опасная, но все лучше того, что было ей предложено. А потом она начала колдовать. Как и все гномы – совершенно неожиданно. Именно тогда стало понятно, что нужно ехать и учиться. Долго учиться. Но оно того стоило! Место при дворе уже наверняка было для нее приготовлено. А это и приличная еда, и сносные условия жизни и… как ни странно, свобода! Хоть и относительная. У нее будет много обязанностей, но никто не сможет приказать ей, кроме короля. И никто не сможет заставить ее выйти замуж и нарожать кучку гномчиков. А ведь к этому уже шло. Постепенно, но неотвратимо. Рикнака не любила об этом думать. Главным образом потому, что, прокручивая из раза в раз не слишком занятную историю своей жизни, ей приходилось признавать, что она не любит гномов. Даже не так – она их не выносит. И если бы ей все-таки пришлось выйти замуж за одного из них, она скорее всего просто сбросилась бы вниз с самой высокой горы, которую смогла бы отыскать. Чтоб наверняка. Единственным гномом, к которому она испытывала по-настоящему теплые чувства, был отец. Но и он не мог до конца ее понять. Сказывалась кровь матери. Человеческая кровь. Рикнака ненавидела узкие тоннели, кузницы, огромные столовые, в которых готовили сразу на всех (большинство женщин не уступали мужчинам ни в силе, ни в мастерстве обращения с разного рода инструментами и были заняты на работах; оставшиеся занимались хозяйственными заботами: стирали сразу на всех, готовили сразу на всех… да и вообще, все что можно было сделать «сразу на всех», они делали сразу на всех), детские сады, в которые скидывали орущих детей шибко работящие родители – весь гномий жизненный уклад. Все жили одной большой семьей. Огромный подземный улей, в котором невозможно было найти тихий закуток и побыть наедине с собой. Они даже жили все в одной комнате! Не всем кланом, конечно. Но отдельные семьи, а все без исключения они были очень многодетными, жили в просторных комнатах-пещерах…
А ей нравилось небо. В любую погоду. В дождь и снег. Когда светило солнце или дул сильный ветер. Небо всегда оставалось таким… свободным. Бескрайним. Необъятным. Ей нравились реки – лежать на берегу близко-близко и смотреть, как ловко быстрая вода омывает камушки. Ей нравилось слушать шум камыша на ветру. Она сопровождала обоз только дважды. Но то, что она увидела… Не глазами – сердцем…
«Я больше никогда туда не вернусь, – вдруг совершенно отчетливо поняла полугномша. – День, когда я снова попаду в пещеры и тоннели, станет последним днем моей жизни, потому что я просто больше не могу там жить. Я вырвалась из заточения, и никто никакими силами не заставит меня вернуться обратно».
– Что? – пифия уже активно чиркала кресалом о кремень.
Рикнака осоловело сморгнула. Все хорошо. Она в Академии, и ее действительно теперь никто не в силах вернуть силком.
– Я говорю, он не бронзовый, – повторила она. – Это редкий сплав. Похож на бронзу. Но только похож, особой ценности он не имеет.
– Да? Ну и пусть его. О, вот так хорошо, хоть что-то видно.
– А что нам видно?
– В смысле?
– В смысле – что мы вообще здесь делаем и что нам должно быть видно? Для чего возня с канделябром?
– А… Не знаю. Но, кажется, Летка пропала.
– С чего ты взяла?
– С того, что ее здесь нет.
– А твоя Летка что, безвылазно здесь сидит? На привязи? Может, она в туалет вышла, душу облегчить на сон грядущий.
– Она не стала бы тушить свечи!
– Тогда пошла прогуляться. Вечерний променад – так у вас это, кажется, называется?
– Гуляет она со мной!
– Ну не знаю… А только сдается мне, что ты завелась на ровном месте. А подруга твоя сейчас вернется, и получим мы три пуда неприятностей!
– Не полу-у-учим, – задумчиво протянула полуэльфка. – И хорошо, если она просто гуляет… Смотри! Это что?
– Где, что?
– Ну вот же, на столе.
– Записка, кажется.
– Что тебе все кажется! Конечно, это записка. Дай сюда! – пифия проворно выхватила какой-то оборванный клочок из коротких пальчиков полугномши и мигом прочла написанное. А затем вопросила: – Она что, совсем сбрендила?
– Почему? Что там написано?
– Да в том и дело, что ничего там не написано толком: «Не волнуйся, уехала по делу. Вернусь, когда вернусь»! Нормально?
– Она издевается? – на всякий случай уточнила Рикнака.
– Или издевается, или спятила. Я склоняюсь ко второму… Взгляни-ка сюда,
