А в январе 1937 года Рихард писал: "Милая К. Итак, Новый Год наступил. Желаю тебе самого наилучшего в этом году и надеюсь, что он будет последним годом нашей разлуки…"
В 1938 году в очередном письме жене Зорге сообщал о своей несостоявшейся поездке в Москву: "Дорогая Катя! Когда я писал тебе последнее письмо в начале этого года, то был настолько уверен, что мы летом вместе проведем отпуск, что даже начал строить планы, где нам лучше провести его. Однако я до сих пор здесь. Я так часто подводил тебя моими сроками, что не удивлюсь, если ты отказалась от вечного ожидания и сделала отсюда соответствующие выводы. Мне ничего не остается более, как только молча надеяться, что ты меня еще не совсем забыла и что все-таки есть перспектива осуществить нашу пятилетней давности мечту — наконец, получить возможность вместе жить дома. Эту надежду я еще не теряю даже в том случае, если ее неосуществимость является полной моей виной или, вернее, виной обстоятельств, среди которых мы живем и которые ставят перед нами определенные задачи…"
Замечу, что если бы Зорге действительно вернулся в СССР в самый разгар "ежовщины", у него был бы большой шанс отправиться не с женой в отпуск в Сочи или в Крым, а во внутреннюю тюрьму на Лубянке.
Следующее письмо от Рихарда пришло только после долгого перерыва: "Дорогая Катя! Наконец-то я снова пишу тебе. Слишком долго я не мог этого сделать, не получая также ничего от тебя. А мне это было так необходимо… Не знаю, не потеряла ли ты уже терпение, ожидая меня? Но, милая, иначе невозможно.
Мне кажется, ты захочешь меня увидеть, несмотря на то. Что ожидание было слишком долгим и я очень устал. Жизнь без тебя очень тяжела и идет слишком медленно. Что ты делаешь? Где теперь работаешь? Возможно, ты теперь уже крупный директор, который возьмет меня на фабрику, в крайнем случае, мальчиком-рассыльным? Ну ладно, уж там посмотрим, Будь здорова, дорогая Катя. Не забывай меня, мне ведь и без того достаточно грустно…"
Михаил Иванович Иванов, генерал-майор ГРУ, а тогда всего лишь капитан, вспоминал встречи с Катей в 1940 году: "Она была мягкая и стеснительная, эта Катя. Ввиду исключительных заслуг Зорге, в нарушение всех инструкций и предписаний, ей было разрешено писать мужу письма без перевода и обработки цензурой. "Без правки и с ее ароматом", — так говорил Зорге перед своим отъездом. Екатерина писала по-французски, и с чтением ее писем Рихард мог справиться сам. Он же писал по-немецки, и я был невольным свидетелем интимных нежных выражений, естественных в семейной переписке. И мне и ей было неловко, когда я деревянным голосом озвучивал ласковые слова, сидя за накрытым скатертью столом, на котором стояли чашки с чаем и скромное угощение". Однажды Катя тихонько спросила его: "Неужели ваш Рихард такая личность, что никто в Москве не может обойтись без его услуг там, за рубежом? Он ведь так давно не был в отпуске…"
Михаил Иванович утверждал: "В другой раз она, рассказывая, что Рихард рекомендовал ей изучать немецкий или другой европейский язык, спросила, может ли она когда-нибудь стать помощницей Рихарда в его опасном деле? Подобные вопросы не входили в мою компетенцию. А говорить от себя не хотелось. Поэтому я многозначительно показал пальцем на потолок: "Все зависит от начальства и Господа Бога". Мой жест она поняла и к этой теме больше не возвращалась".
Предложение об изучении немецкого языка выглядит довольно странно. Ведь в свое время Катя давала уроки русского языка немцам, что явно подразумевало знание ею немецкого. Возможно, речь шла о том, чтобы освоить немецкий столь безукоризненно, чтобы можно было выдать себя за немку, всю жизнь прожившую в Германии.
В последний раз Катя виделась с Михаилом Ивановым в декабре 1940 года, накануне новогоднего праздника. По воспоминаниям генерала, "встреча была продолжительной, говорили о разном. Я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. В ее глазах засветился немой вопрос: "Туда?" Я молча кивнул. Пожелав Кате счастья в Новом году и успехов в работе на ее заводе "Точизмеритель", я попрощался. В тот раз вниз, до вахтера, Екатерина Александровна меня не провожала, а, постояв на ступеньках верхнего этажа, подняла руку и осенила меня прощальным жестом, как крестным знамением, так издавна провожали в далекий путь на Руси…"
Но они увиделись еще раз. Через несколько дней, уже в январе, Иванов уезжал в Японию. На Ярославском вокзале, перед посадкой в транссибирский экспресс, он увидел на соседней платформе женщину в шубке и белом полушалке. Это была Катя. Заметив его, она махнула рукой.
Жену Зорге арестовали по постановлению Свердловского железнодорожного транспортного отдела НКВД 4 сентября 1942 года. В тот момент в НКВД думали, что Зорге уже казнен. Катю обвинили в шпионских связях с Вилли Шталем, арестованным и расстрелянным в 1938 году.
Арест Кати был связан с том, что после начала войны по всей стране начался поиск советских немцев и всех, кто был на подозрении. Шли аресты. В мае в Свердловске арестовали родственницу Максимовой Елену Гаупт, 1912 года рождения. Она работала в одном из управлений железной дороги. Из нее стали выбивать показания на знакомых немцев. В итоге она вспомнила, что была как-то в Москве у своей дальней родственницы Максимовой на Софийской набережной. Гаупт сообщила, что Катя работает на каком-то московском заводе, и она видела, как к ней приходили иностранцы немцы, которые как-то связаны с ее мужем, тоже иностранцем, часто выезжающим в командировки. А еще, что она видела у Кати несколько заграничных нарядов, привезенных мужем. На основании этих показаний был сделан запрос в Москву. Катю привезли в Свердловск на очную ставку с Еленой Гаупт. Елена все подтвердила. Через несколько дней, измученная пытками, она покончила с собой — 2 ноября 1942 года повесилась в камере следственного изолятора.
Вот что успела показать Гаупт Елена Владимировна: "Я хотела скрыть участие в моей шпионской организации и деятельности моей родственницы Екатерины Максимовой. В мае 1937 г. я приехала в г. Москву и остановилась у Е. Максимовой на ул. Софийская набережная, № 34, кв. 74. Она жила там, занимая одну большую комнату, записанную на фамилию "Фрогт", как я увидела из счета, поданного ей комендантом дома. Квартира ей стоила свыше 100 рублей. Я спросила ее, как ей хватает на жизнь своего заработка, она отвечала, что у нее есть другие источники дохода, и стала мне показывать кое-что из своих вещей, часы и еще несколько золотых вещей, а также нарядные платья. Я спросила, откуда она их взяла, она отвечала, что ей подарил все это Циша Фрогт. Я спросила, где он работает и много ли получает. Она ответила уклончиво, что по работе он часто бывает за границей в длительных командировках и лишь изредка приезжает в Москву. Она сказала, что мне поможет заработать денег, и предложила, под видом сбора статистических данных, дать некоторые сведения по своей работе. Затем она выдала мне 500 рублей и велела написать расписку, как счет получения аванса". Надо полагать, что Цишу Фрогта выдумала не сама Елена, а следователи.
В постановлении о продлении срока следствия от 8 сентября 1942 года говорилось:
"Установлено, что Максимова Е.А. с 1937 года поддерживала связи с германским подданным Зорге Рихард, временно проживавшим на территории СССР, заподозренным в шпионской деятельности…
Начальник следственного отделения транспортного отдела НКВД железной дороги им. Л.М. Кагановича, лейтенант госбезопасности Кузнецов".
Катя вроде бы призналась: "Да, с 1933 года я была агентом немецкой разведки. Была завербована на эту работу Шталем".
То ли ее били, то ли всего лишь угрожали побоями.
В ноябре 1942 года тот же лейтенант госбезопасности Кузнецов написал:
"Установлено, что в 1934 году Максимова связалась по поручению агента германской разведки, прибывшего из-за границы, со Шталем и собирала материалы о политических настроениях трудящихся СССР провокационного характера".
