— Вы так неуверенны в себе, князь? — кокетливо улыбнулась девушка.
— Напротив. Но вы столь юны, столь очаровательны, что мне, почтенному господину, остается только мечтать о подобном счастье.
— Вы это говорите каждой девушке?
— Нет. Далеко не каждой. Я даже не припомню, когда у меня подобное случалось.
— Молва гласит о другом, — погрозила она пальчиком.
— Вы наводили обо мне справки?
— Не я… Маменька. Перед тем как отпустить любимую дочь к почтенному господину, она выслушала мнение близких подруг.
— Вы признались, к кому направляетесь?
— А вы считаете, что молодая девушка могла поступить по-другому?
— Нет, Анна, вы поступили именно так, как и полагается девушке из хорошей семьи.
Они поднялись к входной двери, миновали несколько длинных коридоров и оказались наконец в роскошном зале, занимавшем едва ли не половину этажа особняка.
Князь остановился напротив гостьи, с удовольствием наблюдая за ее реакцией.
— Что скажете?
— Великолепно, — прошептала Михелина, потрясенно оглядывая убранство зала.
— Надеюсь, теперь вы перестанете меня опасаться?
— А я не опасаюсь, — улыбнулась девушка. — Я вас просто не знаю. Мне необходимо успокоиться и привыкнуть.
Сонька по инерции какое-то время не сводила глаз с особняка Брянского, где скрылась ее дочь, оглянулась в сторону повозки «атасников», подала им знак.
К ней быстро подошли Артур и Улюкай.
— Ждите меня здесь, — велела воровка. — Если Михелина выйдет раньше, держите ее след.
— Куда сама, Соня? — спросил Улюкай. — Может, я мотнусь с тобой?
— Не надо. Я ненадолго.
Воры ушли к своей повозке, а женщина тронула извозчика изящной тросточкой.
— Пошел!
— Куда прикажете? — поинтересовался тот.
— К оперетте.
Пролетка резво тронулась и понеслась вдоль Фонтанки.
Сонька сидела, погруженная в свои проблемы. Дневные улицы города были заполнены народом, проносились экипажи, изредка звучали бесцеремонные автомобильные сигналы.
Наконец пролетка остановилась, воровка взглянула на помпезное здание оперетты. Извозчик открыл дверцу, собираясь помочь воровке, она собралась выйти — и вдруг от неожиданности замерла.
Из повозки, остановившейся в сотне метров от нее, неторопливо, с достоинством вышел степенный господин и направился в сторону театра оперетты.
Это был пан Тобольский.
Да, это был именно он — Сонька не могла ошибиться. Постаревший, еще больше поседевший, но по-прежнему изящный, с хорошими манерами, высоко державший голову — все тот же пан.
Сонька решительно оттолкнула извозчика, села в экипаж и стала наблюдать за действиями Тобольского.
Он достиг главного входа в театр, быстро оглянулся, толкнул тяжелую дверь и скрылся за нею.
В просторном фойе театра, по которому изредка с суетливой озабоченностью сновали господа артисты и какой-то цивильный люд, навстречу визитеру двинулся солидный пожилой швейцар и хорошо поставленным голосом бывшего артиста поинтересовался:
— Чего господин желают?
— Я бы желал повидаться с госпожой Бессмертной.
— Как доложить?
— Пан Тобольский.
Швейцар повернулся было выполнить просьбу посетителя, но, вдруг засомневавшись, задержался.
— Госпожа Бессмертная капризны и не любят, когда их беспокоят во время репетиций, — сообщил он негромко. — Может, сообщите информацию, которая бы положительно повлияла?
В это время мимо них проскочил артист Изюмов, с любопытством посмотрел на незнакомого господина и поинтересовался:
— Вы кого-нибудь желаете видеть?
— Мадемуазель Бессмертную, — объяснил швейцар. — Только вряд ли они пожелают выйти.
— Как доложить? — повернулся к поляку артист.
— Пан Тобольский. Меценат.
— Попытаюсь убедить мадемуазель, — кивнул Изюмов и заспешил наверх. — Задача непростая, но будем стараться.
Пан в ожидании принялся прохаживаться по просторному фойе, изучая картины и скульптуры, бросал взгляды на пробегающих молодых статисток, на степенных господ, томящихся в ожидании кого-то.
Наконец на верхней площадке золоченого лестничного марша возникла Табба в сценическом платье, с капризной миной на лице — красивая и недоступная, — и стала высматривать посетителя.
Тобольский поднял руку и двинулся в ее сторону.
Табба не стала спускаться вниз, она отвела неизвестного господина в уголок сверкающего позолотой фойе и с прежней миной неудовольствия уставилась на него.
— Слушаю вас.
Тобольский вежливо склонил голову.
— Прошу уделить мне десять минут.
— А вы кто?
— Мое имя ни о чем вам не скажет, но просьба, изложенная мной, может вас заинтересовать.
— Мне сообщили, что вы пришли с предложением меценатства.
— В этом задержки не будет — я человек состоятельный. Но прежде я бы хотел кое-что вам рассказать.
— У меня репетиция, режиссер будет недоволен.
— Хорошо. Пять минут.
Табба подумала, капризно закатив глаза, после чего согласилась:
— Говорите же.
Они отошли в сторону от лестницы и присели на красного цвета банкетку.
— Многие годы я провел на Сахалине. В ссылке, — сказал Тобольский.
— Каторжанин?
— Бывший.
— Чем же я заинтересовала бывшего каторжанина? — насмешливо спросила прима.
— По отцовской линии ведь ваша фамилия — Блювштейн? — посмотрел внимательно на девушку пан.
— Это имеет отношение к разговору?
— Прямое. Я хорошо знал вашу мать.
— Мать? — нахмурилась Табба.
— Да, мать. Софью Блювштейн. Она тоже в свое время была на Сахалине… Сонька Золотая Ручка.
Артистка резко попыталась встать.
— Мне не о чем с вами разговаривать.
Пан удержал ее.
— Буквально несколько слов! Мне необходимо ее найти. Как давно вы ее видели?
— Не видела никогда и не желаю видеть!
Табба поднялась, но мужчина снова остановил ее, заговорив торопливо и сбивчиво:
— Я потерял ее, и вы единственная, кто может помочь мне! Я дам денег, оплачу костюмы, буду финансировать все ваши спектакли, только откликнитесь на мою просьбу!
— Вы не в себе, сударь? — вдруг грубо, с презрением спросила прима. — Вы несете полный бред! Чушь! Какая Сонька?.. Какая Блювштейн?..
— Вы ведь ее дочь, Табба!
— Моя фамилия — Бессмертная! Слышите — Бессмертная! И никакого отношения к Блювштейн я не имею!.. Мне неизвестно, кто это!
— Я готов содержать театр!
— Его содержат другие господа, более достойные!
— Я должен, я обязан найти Соню! Она в Петербурге, знаю, но где? Помогите же мне!
Девушка вплотную приблизила искаженное презрением лицо к лицу Тобольского.
— У меня нет матери! Ни сестры, ни матери! У меня никого нет. Я одна! Сирота! И прошу покинуть театр! В противном случае я вызову полицию, и вас задержат как каторжанина… как сообщника этой воровки!
Табба оттолкнула посетителя и быстро поднялась наверх.
— А тебя, дрянь, сегодня же уволят! Слышал? Вышвырнут на улицу! — ткнула она пальцем в спешащего навстречу Изюмова. — Чтобы не совал нос не в свои дела и не превращал театр в вертеп проходимцев!
Прошло не менее получаса, а Тобольский не появлялся.
Воровка по-прежнему сидела в экипаже, не сводя глаз с входа в театр. Оперетта жила своей суетной жизнью — толкались у кассы театралы, стайками носились молоденькие статистки, скреб метлой тротуар дворник-татарин.
Но вот в проеме массивной двери показался пан, в задумчивости и, похоже, смятении потоптался на месте, не зная, в какую сторону двинуться, затем поднял руку, позвал извозчика, и пролетка лихо укатила в сторону Невского проспекта.
Сонька прикрыла дверь поплотнее и велела извозчику:
— На Фонтанку!
Пролетка пронеслась мимо Летнего сада, свернула на Мойку и уже приближалась к Фонтанке, как вдруг воровка увидела немногочисленную толпу, состоящую в основном из мужиков в черных сюртуках, несущих в руках хоругви и распевающих «Боже, царя храни…».
Это были черносотенцы…
Среди идущих Сонька неожиданно увидела свою горничную Ольгу, решительную, боевитую, горланящую песню.
Князь Брянский вел Михелину по, казалось, бесконечной анфиладе роскошных залов — настолько роскошных, что по картинам, убранству, мрамору, античным статуям у стен они вполне могли бы соперничать едва ли не с Лувром.
Александр время от времени посматривал на девушку, ожидая ее реакции, она же молча созерцала красоту.
— Желаете ошеломить меня богатством? — сверкнула глазами гостья.
— Вам здесь не нравится?
— Я бывала в подобных домах.
— Но не бывали в моем… Я мечтаю, чтобы вы почувствовали дыхание этих стен, я мечтаю узнать вас поближе.
