А потом немецкий рефрижератор, следовавший с грузом бананов мимо той самой базы, выловил в море командира “Виперы”. Офицер был в последней степени истощения. Но если жизнь еще теплилась в нем, то разум несчастного был утрачен.
Фрегатен-капитэна[20] Ханно Бретмюллера доставили в Германию, где лучшие специалисты взялись за его лечение. Но все оказалось тщетно — больного признали безнадежным. И вместе с его разумом была похоронена тайна гибели “Виперы”.
В конце концов моряка передали в “1-W-1”. Бретмюллер был вдов и бездетен, не имел родственников, и Абст мог делать с ним все что угодно…
Канарис поднял голову и поглядел на Абста:
— Ну-ка поговорим о Бретмюллере. Давно он у тебя?
Абст отпер шкаф, достал пачку карточек, отобрал нужную.
— Фрегатен-капитэн Ханно Бретмюллер доставлен в лабораторию сорок восемь дней назад, — сказал он, просмотрев запись.
— Что же с ним случилось?
Абст запер карточки в сейф, подсел к гостю, потер в задумчивости виски.
— Сегодня вы обязательно уедете? — спросил он. — Быть может, заночуете у меня?
— Но… зачем?
— Даже не знаю, как объяснить. — Абст помедлил, заглянул в глаза Канарису. — Хотелось бы посвятить вас в одно любопытное дело.
— Говори!
— Это займет много времени. Оставайтесь, шеф, не пожалеете. Вы, кроме всего прочего, отлично выспитесь — воздух здесь отменный, не то что в Берлине.
Канарис задумался. Разведчик с многообещающим будущим, медик, уже зарекомендовавший себя смелы ми экспериментами над заключенными в лагерях людьми, — все это странно синтезировалось в Абсте. Его жизнь проходила на глазах Канариса, и тем не менее Канарис не раз ловил себя на мысли, что по-настоящему Абста не знает.
— Это связано с Бретмюллером?
— Да.
— Хорошо, я останусь. Но ты утверждал — он безнадежен?
— Увы, Бретмюллера уже ничем не вернуть к нормальной жизни. Однако мне удалось… Впрочем, будет лучше, если мы пройдем к нему. Вы все увидите сами.
Канарис пожал плечами. Он решительно не понимал, зачем все это, но, хорошо зная Абста, не сомневался, что тот не стал бы беспокоить шефа по пустякам.
Канарис тяжело поднялся с кресла.
— О, не так скоро. — Абст вновь отпер сейф, достал большую желтую папку. — Прежде чем посетить Бретмюллера, вам следует ознакомиться с этим.
И он положил папку на стол.
Канарис раскрыл ее и увидел аккуратно подшитые листы с отпечатанным на машинке текстом. В карманчик на внутренней стороне обложки была вложена фотография Бретмюллера: красивый, элегантный моряк стоит перед камерой, заложив руки за спину.
— Здесь тайна гибели “Виперы”, — сказал Абст.
— Лодки Бретмюллера?
— Да. В папке показания свидетеля катастрофы.
— Ты нашел человека, спасшегося с “Виперы”?!
— Спасся только Бретмюллер.
— Чьи же это показания?
— Бретмюллера.
— Кажется, умалишенный есть и в этой комнате! — Канарис отшвырнул ногой кочергу. — Пора наконец перейти к делу. Говори же, я слушаю!
— Все очень серьезно, — спокойно сказал Абст. — Вылечить Бретмюллера невозможно, это так. Однако мне удается возвращать ему разум. Он приходит в себя на очень короткое время. Затем срок истекает — он впадает в буйство, подобное тому, что вы наблюдали недавно. Еще через час больной превращается в безгласное и бесчувственное существо — он лежит пластом, не в силах шевельнуть мизинцем.
— И в этой папке беседа с ним?
— Беседы, — поправил Абст.
— Но как ты добился такого результата?
— Лавры принадлежат не мне. — Абст повел плечом. — Вы слышали о Вильгельме Лоренце?
— Он военный?
— Врач-психиатр.
— Нет, не припомню.
— Быть может, вам что-нибудь скажет такое имя: Манфред Закель? Напрягите свою память, шеф.
— Тоже врач?
— Да, врач. И тот и другой — немцы. Первый живет в Америке, второй имеет клинику в Берлине. Начинали они. Я же только развил их идеи и кое-что додумал… Простите, шеф, быть может, вы отдохнете, и мы позже продолжим наш разговор?
— Нет, говори сейчас.
— Хорошо. Так вот, Лоренц и Закель применяли цианистый натрий, инсулин и некоторые другие препараты. Воздействуя ими на пораженные недугом клетки головного мозга пациентов, оба врача добивались успеха даже в весьма тяжелых случаях. Но и они были бессильны против определенных форм безумия. Особенно если пораженными оказывались участки мозга близ таламуса.
— Таламус?
— Загадочный бугорок в центральной части мозга человека. О нем известно далеко не все. Во всяком случае, мне… Один из многочисленных секретов мозга, не раскрытых по сию пору.
— Продолжай, Артур, я внимательно слушаю.
— Так вот, в этих случаях обычные препараты не давали эффекта. Более того, применение их приводило к тому, что в клетках мозга начинался процесс разрушения. В большинстве необратимый. Именно такой болезнью, точнее, формой болезни и страдает Ханно Бретмюллер. К сожалению, он слишком поздно поступил ко мне в лабораторию. Верьте, я сделал все, что в человеческих силах, чтобы хоть сколько-нибудь…
Канарис нетерпеливо шевельнул плечом.
— Он погибнет?
— Да.
— А как же это? — Канарис показал на желтую папку. — Ведь тебе кое-что удалось!
— К Бретмюллеру несколько раз, и притом ненадолго, возвращалось сознание. Это единственное, чего я добился. Сперва он пришел в себя на пятьдесят минут, затем минут на сорок, на полчаса: при повторных инъекциях препарат действует все слабее. Я вынужден увеличивать дозу. А это нельзя делать бесконечно — в составе препарата сильный яд.
— Короче говоря?..
— Короче, теперь я могу ввести его больному последний раз.
— В моем присутствии!?
— Да.
— Сегодня?
Абст кивнул.
— А потом?
— Он, вероятно, погибнет.
— И тоже сегодня?
— Видимо, да.
— Зачем же его тревожить? Не лучше ли, чтобы все произошло само собой? Черт возьми, Артур, он заслужил право умереть своей смертью!
— Сперва прочитайте это. — Абст указал глазами на желтую папку. — Прочитайте и будете решать.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
СОДЕРЖИМОЕ ЖЕЛТОЙ ПАПКИ
8 февраля 1939 года.
Первая группа инъекций.
Время — 14 часов 07 минут.
Больной лежит неподвижно, лицом вниз.
14 часов 14 минут. Дыхание стало глубже, темп медленнее. Лицо больного порозовело.
14 часов 21 минута. Периодичность дыхания приближается к нормальной. Наблюдаются конвульсивные подергивания конечностей.
14 часов 23 минуты. Больной, лежавший скрюченным, вытянулся, перевернулся на спину. Он ровно и глубоко дышит.
14 часов 25 минут. Плотно сжатые веки больного дрогнули. Он приоткрыл глаза, провел языком по губам.
