– Это просто слова, – устало проговорила она.
– Произнеси их, – он был беспощаден.
Она закрыла глаза, но даже тогда перед ее взором стояло его взволнованное лицо.
– Это просто слова, – повторила она, пытаясь избавиться от видения.
Его губы нежно и ласково коснулись ее губ. И она сдалась.
– Люби меня, – прошептала она.
– Да. Я буду любить тебя, – ответил он.
Он опустил ее на кровать и наклонился над ней. Раскинувшись на простынях, она глядела на него. В его лице не было триумфа, не было торжества победы, а только любовь – и ничего более.
– И ты будешь любить меня. – Это было последнее, что он сказал, последнее, что должно было быть сказано.
То, что происходило в ее спальне, не нуждалось в словах. То, чем они занимались, было слишком прекрасным, чтобы выразить словами, слишком значительным, слишком сокровенным. То, что происходило между ними, было редкостным подарком судьбы, слишком дорогим, чтобы пренебречь им.
Вирджиния всем сердцем приняла этот дар. Она знала, что всему всегда бывает конец, знала, что Болтон вскоре окончит свою работу, оставит ее постель и, уезжая, не оглянется назад. Он покинет Миссисипи и забудет женщину, чье сердце похитил.
Одна неделя. Две. Неважно, сколько он здесь пробудет. Имеет значение лишь то, как они воспользуются отведенным им временем. Возможно, она эгоистка, возможно, безрассудна, однако она осознает, кто она такая и что делает.
Она была женщиной, которая слишком много лет провела в тюрьме за решеткой своих обязанностей и своей репутации. Болтон протягивал ей ключ от этой тюрьмы, и она собиралась воспользоваться им. Сегодня и завтра, и все то время, которое он пробудет в Миссисипи, она хотела наслаждаться свободой. А когда он покинет ее, она снова запрет дверь своей тюрьмы и останется одна со своими обязанностями, компьютером, деньгами и общественным признанием, и никогда не пожалеет о случившемся.
Никогда.
4
Он сфотографировал Вирджинию, прислонившуюся к дубу в тот момент, когда послеобеденное солнце, просвечивавшее сквозь осеннюю листву, зажгло золотистые блики в ее роскошных волосах.
– Ты такая красивая, – проговорил он. – Нежная, соблазнительная и удовлетворенная.
– Благодаря тебе я именно так чувствую себя, – ответила она.
Болтон настроил кадр, а она, смеясь, откинула голову назад. Он запечатлел ее такой – улыбающейся, довольной, – и она не помнила, чтобы когда-нибудь была счастливее: она любила его, любила жизнь, любила весь мир. Водопад из листьев обрушился на ее белую блузку и осел в складках ее пышной крестьянской юбки. Она нагнулась, собираясь отряхнуть их, но передумала и шаловливо швырнула их Болтону. Жужжала камера – он снимал ее в многоцветие осенних листьев и когда он шла к нему с блестящими глазами, выдающими самые сокровенные ее тайны.
В конце концов, забыв про камеру и фотоаппарат, они стали резвиться, как дети, поднимая тучи листьев. Игривость быстро переросла в страсть, и они неспешно занялись любовью на разноцветном ковре из опавших листьев, а солнце зажигало золотые блестки на их обнаженных телах.
– Мне хочется взять тебя как можно больше, – сказала она.
– В этом нет необходимости, Вирджиния. Я здесь и никуда не денусь, – ответил Болтон.
Она почти поверила в это. Переполненная им, переполненная наслаждением, переполненная радостью, она представляла себе, что каждое утро просыпается рядом с Болтоном, что достаточно протянуть руку – и обнаружишь любимого мужчину, а не только подушку.
Приподнявшись на локтях, она стала пристально вглядываться в лицо Болтона.
– Ты голоден? – спросила Вирджиния.
– Ты о еде или о себе? – с улыбкой осведомился он.
– О еде. Мы пропустили обед, а если продолжим в том же духе, то останемся и без ужина, – сообщила она.
– Это жертва, на которую я пойду с радостью, – сказал он.
– Я тоже. – Она поцеловала его в щеку, затем поднялась и привела в порядок одежду. – Тем не менее, если не хочешь растерять свою мужскую силу, тебе следует поесть.
Ей нравился его искренний глубокий смех, нравилось, как он поднимает ее и сжимает в объятиях, как носом трется о ее нос и губами касается ее губ. Сейчас он прошептал:
– А ты хочешь, чтобы я сохранил свою силу?
– О, да, – без колебаний ответила она.
– И для чего, мне хочется знать? – насмешливо допытывался он.
– Если ты такой сообразительный, каким я тебя считаю, ты, возможно, уже догадался о причине, – пошутила она.
– Будь добра, скажи, – не унимался он.
– Для этого… – Она поцеловала его, сначала нежно, но затем так страстно, что у обоих перехватило дыхание. – И для этого… – Она провела языком вдоль его шеи. – И для этого… – Она принялась гладить его грудь, потом ее руки легко скользнули вниз, касаясь живота…
– Это вместо закуски. – Он расстегнул ее блузку и поцеловал розовый сосок.
Она задрожала. Волна возбуждения опять зарождалась в глубине ее тела.
– Разве тебе это не нравится, Вирджиния? – страстно прошептал он.
– Да. Мне нравится все, что ты со мной делаешь, – призналась она.
– Вместе с тобой. Любовь должна быть взаимной, – серьезно проговорил он.
Опять то же самое. Любовь.
– Зачем ты так упорно пользуешься этим словом, Болтон? – тихо спросила она.
– Потому что это – правда, – ответил он, сильнее сжимая ее в объятиях.
Она попыталась высвободиться из кольца его рук, однако он ее не отпустил.
– Пусти меня, Болтон, – потребовала Вирджиния.
– Зачем? Чтобы ты сердилась на меня и еще больше утверждалась в своих ошибочных взглядах? – не сдавался он.
– Мои взгляды не ошибочны! Я могу дать точное определение наших отношений: это страстная интрижка, которая не затянется дольше времени, нужного для твоего интервью, – со злостью сказала она.
– Я отказался от интервью, – внезапно заявил он.
– Что? – она не поняла, о чем он говорит.
– То, что слышала. Я не буду заниматься интервью, – повторил он.
– Но ты должен. Это твоя работа… – она недоуменно глядела на Болтона.
– Я сам выбираю себе работу. А эту решил не делать, – твердо изрек он.
Он отпустил ее, отступил назад и посмотрел Вирджинии в глаза.
– Но ты не можешь так поступить, – она растерянно уставилась на него.
– Поступить как? Любить тебя без оглядки? – В его глазах сверкнула искорка озорства, и он надавил на нее бедром. – Посмотри на меня.
– Ты невозможен, – смутилась Вирджиния.
– Я наполовину апач. Всем известно, что мы любим брать в плен женщин, в особенности таких вспыльчивых, упрямых и своенравных, как ты, – он изобразил дикую ухмылку, обнажив в улыбке белые зубы.
