Читаем без скачивания Остров мечты - Кэйдзо Хино

«Итак, горы исторгаемого Токио мусора создают для него же новые территории», — размышлял Сёдзо. Разумеется, этот гигантский круговорот инициирован людьми, их идеями и расчётами, и всё же ему трудно было избавиться от ощущения, что за действиями людей скрываются какие-то иные, куда более могущественные силы. В воздухе стоял прелый запах, смешанный с солёным дыханием моря. Сёдзо чувствовал, как внутри холма бурлит и клокочет метан, как под ногами медленно проседает земля. Он чувствовал суетливое движение Токио, самочинно вступившего в борьбу с заливом за жизненное пространство, он чувствовал его дыхание, температуру его тела…

Сев в джип, они направились к центральному волнолому, с внешней стороны которого шли насыпные работы. Обширный участок моря, превосходящий размерами всю территорию острова Цукисима, был отгорожен от остальной акватории залива высокой бетонной стеной, и оттуда уже начался сброс мусора.

По всей поверхности воды, сверкая на солнце, плавали набитые мусором виниловые мешки, преимущественно белого цвета. Сёдзо не ожидал увидеть такую картину. Никакого ощущения нечистоты не было и в помине — отражая прямые солнечные лучи, мешки сияли так, словно были покрыты серебряной фольгой или алюминиевым порошком. Кое-где виднелись голубые, реже — чёрные, превращая водную поверхность в красочную мозаику. Сёдзо никогда ещё не видел ничего подобного. Кто бы мог подумать, что это великолепное зрелище — обыкновенная мусорная свалка?!

Вдоль бетонной стены была проложена дорога. Пройдя по ней на противоположную сторону, Сёдзо принялся разглядывать сброшенную в воду груду мешков. Из их отверстий высовывалась всякая всячина: сумка с отрезанным ремешком, ржавая, покоробившаяся сетка для жарки рыбы, фотографии обнажённых барышень из какого-то журнала, пачка листовок, отпечатанных к весенним выступлениям трудящихся (и это при том, что горючий мусор не полагается складывать в один мешок с твёрдыми бытовыми отходами), будильник с отвалившимися стрелками, дырявые колготки, записная книжка в чёрной обложке, пучок спагетти, красная детская спортивная туфелька…

В каждой из этих отживших свой век и выброшенных за ненадобностью вещей ощущалась какая-то несокрушимая витальность, густая и терпкая аура повседневной жизни. На полках универмагов или маленьких магазинчиков эти обыкновенные предметы быта выглядели бы вполне заурядно, здесь же они сияли, словно только что добытая драгоценная руда, приковывали к себе взгляд, рассказывали каждый свою историю. Стоило посмотреть на ржавую сетку жаровни, и в воображении сразу возникала кухня, запах дымящейся сайры, сидящая за ужином семья. Будильник напоминал о раннем утре, когда так хочется ещё немного поспать, о холоде воды в умывальнике, о поездке на работу в битком набитой электричке. Красная детская туфелька тоже могла о многом поведать — об улыбке на лице девочки, радующейся купленной матерью обновке, о земляном поле прихожей, о том, как весело прыгать на улице через верёвочку.

Сёдзо едва не задохнулся от охватившего его волнения. Сломанные, разрозненные, выброшенные на помойку вещи странным образом оживали. Казалось бы, вид этой грандиозной свалки должен свидетельствовать о неумолимости закона энтропии, но нет — каждая из этих вещей не превращалась в ничто, не подвергалась окончательному разрушению, а напротив, обретала новое, яркое, концентрированное бытие. У Сёдзо было такое чувство, словно перед ним лежат вытряхнутые наружу внутренности Токио — города, чьи улицы по мере урбанизации и развития высотного строительства становятся всё более пустынными, а атмосфера — всё более разреженной.

— Что-то не так? — озабоченно спросил сопровождающий, заметив, с какой сосредоточенностью притихший Сёдзо всматривается в мешки с хламом.

— Нет, нет, всё в порядке. Странно, но этот мусор кажется таким… живым… — с запинкой произнёс Сёдзо. Сопровождающий рассмеялся, прикрыв глаза от солнца сложенной козырьком ладонью. — Интересно, сколько времени потребуется, чтобы заполнить всё это пространство? Наверно, не так уж много. А куда будут сбрасывать мусор потом?

Видимо, будет так. Токио разрастается (расти вширь ему уже некуда, поэтому теперь он будет расти ввысь), производство товаров превышает все мыслимые пределы (товаров безликих, не способных о чём-либо рассказать), количество мусора продолжает увеличиваться (мусором становятся вполне исправные и даже ни разу не использованные вещи), оказавшись здесь, между водой и сияющим небом, этот мусор оживает (сверкание и мельтешение виниловых мешков, шелест и бормотание старых вещей).

Но наступит момент, и этот мусор засыплют землёй, разровняют бульдозерами, он станет оседать, разлагаться и тлеть, и появится новая земля, и Токио расширит свои пределы.

А потом товаров станет ещё больше, количество мусора снова возрастёт, и, ожив на короткое время, он уйдёт под землю, начнёт разлагаться и тлеть…

Токио живёт. Впрочем, нет, именем «Токио» мы лишь условно называем гигантский организм, который, непрерывно исторгая мусор, выхлопные газы, сточные воды, тепловую энергию, радиоволны, шумы, пустые разговоры, поддерживает своё существование и, конвульсивно дыша, всё расширяется и расширяется. Так размышлял Сёдзо, вспоминая окутанную смогом панораму города, представшую пред ним, когда он стоял на мусорной горе. В сущности, Токио — не что иное, как огромная, пребывающая в бесконечном коловращении система. Её никто не создавал, не приводил в действие. И холодные в своей прочности высотные здания, и массивные надземные автострады являются порождением этой системы, в ней они дышат, задыхаются, содрогаются, мужают, а потом стареют, покрываются трещинами.

Подобно тому, как при сильной диарее кажется, будто внутри всё ходит ходуном, Сёдзо ощущал, что всё вокруг, включая его самого, пребывает в каком-то странном медленном шевелении. И вместе с этим шевелением что-то корежится, изнашивается в нём самом. А когда он окончательно износится и превратится в хлам, тогда, наверное, сквозь тень грядущего распада пробьётся сияние жизни, и он сможет поведать миру свою историю.

— У нас имеется также оборудование для переработки крупногабаритного мусора. Хотите взглянуть?

Сёдзо уже порядком устал, но пренебречь любезным предложением гида было неловко, и он коротко ответил:

— Разумеется.

Это было сооружение, напоминающее небольшую силосную башню, куда по конвейерной ленте поступал крупногабаритный мусор: диваны, холодильники, кровати, — и вращающийся механизм дробил их на части. В отдельном отсеке находилась диспетчерская, оснащённая несколькими мониторами, на экранах которых можно было отслеживать этот процесс. Массивные и прочные на вид вещи поддавались разрушению с неожиданной лёгкостью.

Вдруг у равнодушно глядевшего в монитор Сёдзо перехватило дыхание: из тёмных недр башни среди клубящейся пыли и обломков выплыла голова и заняла собою весь экран. Разумеется, он сразу понял, что это голова манекена. Через несколько секунд изображение исчезло с экрана, и всё же он успел разглядеть, что это была женская голова, без волос, но с ярко накрашенными губами, а поскольку на этом лице не было ни единой царапины, оно казалось живым. И не потому, что напоминало человеческое лицо. Напротив, было совершенно ясно, что это лицо манекена, и, тем не менее, оно казалось живым. Заведомо неодушевлённый предмет воспринимался как одушевлённый. При мысли о том, сколь зыбкой оказалась граница между этими понятиями, Сёдзо охватила жуть. Но в самой этой жути было что-то такое, от чего сладко кружилась голова. Поймав себя на этом двояком ощущении, Сёдзо почувствовал ещё большую жуть.

Нечто подобное он однажды уже испытал. В памяти у него с абсолютной отчётливостью всплыла, казалось бы, забытая картина: поздний вечер, деловая улица, витрина с ожившими манекенами — и странная молодая женщина, автор этой композиции.

«Она обращалась с манекенами как с людьми, — вдруг подумал Сёдзо, — а это значит, что к людям она относится как к манекенам. И к себе самой, должно быть, в первую очередь».

Сёдзо почудилось в этом что-то очень знакомое. Похоже, они с ней одного поля ягоды. Его, например, всю жизнь влекло к высотным зданиям. И если это ненормально, стало быть, они оба больны.

— И что, такое часто бывает? — спросил Сёдзо по дороге к джипу.

— Что вы имеете в виду? — обернулся сопровождающий.

— Голову манекена. Помните, как она появилась на дробильной установке?..

— Правда? А я и не заметил, — с недоумением произнёс тот.

Джип выскочил из идущего по дну моря туннеля. Обширный участок насыпной земли — так называемая тринадцатая зона — уже окрасился в закатные цвета.

Вежливо поблагодарив своего гида, Сёдзо зашагал по залитому багровыми лучами пустынному шоссе к автобусной остановке, находившейся неподалёку от Морского музея. Несмотря на физическую усталость, им владело сильное душевное волнение.