стоящей порою целой страницы историка или тугоухого беллетриста.
Возвращались из окопов поздно ночью или на другой день.
Художники отрисовывались, мы торопливо отрапортовывали страницу за страницей, сдавали типографам, а мне приходилось еще работать над корреспонденцией в «Известия» — вдобавок.
...Было ли что-то общее у Твардовского с его солдатом? Несомненно. Разве Александр Твардовский не столь же тверд и насмешлив по отношению к врагам ли, к опасности, к судьбе, к самой смерти, как замерзавший, умиравший, костеневший, неживой почти Василий, вдруг разозлившийся на Косую, не желавшую дать ему немножко погулять среди живых:
— Так пошла ты прочь, Косая,
Я солдат еще живой.
Буду плакать, выть от боли,
Гибнуть в поле без следа,
Но тебе по доброй воле
Я не сдамся никогда, —
И, вздохнув, отстала Смерть.
...Лет двадцать с чем-то назад трое моих приятелей и я поселились в известинском доме у Москвы-реки против Красной Пресни, наискосок от нее и парка с плакучими ивами на той стороне реки. Жил в том доме и Твардовский с Марией Илларионовной, опекавшей его, как сына, но никак не стеснявшей его свободы. Встретились мы снова у известинца, потом правдиста, впоследствии автора книг о Ленине «Слово-полководец» и «Слово-строитель». То был день 50‑летия Сергея Борисовича Сутоцкого.
Гостей оказалось множество. Стол — обилен. Не без горячительных — полвека же! Александр Трифонович, или Трифоныч, как он сам любил, чтобы называли его близкие ему люди, обычно молчаливый, без всякого влияния упомянутых «увеселяющих», вдруг разговорился, спорил с кем-то о чем-то, конечно, вокруг деяний литературных, — прежде иных, — настроен был весело и дружелюбно.
Не выносил Твардовский ханжей, тихонь с затаенными злыми или завистливыми мыслями, мнимых ортодоксов, терпеть не мог нудных якобы теоретиков или просто до ужаса скучных, мямлистых, если существу такое слово, маниловых. Был поистине демократом, а говоря по-старинному — «Аще убо око твое просто, все тело твое светло будет». Просто — значит, без хитрости и коварства.
С укором глядел Твардовский на секретаря, пропустившего к нему назойливого графомана, самонадеянную бездарь, претендовавшую на публикацию в «Новом мире» стихов или рассказов, от которых с отвращением отвернулись бы редакторы даже заводских многотиражек или районных газет.
Зато усердно, именно усердно читал присланные в его редакцию — тот же «Новый мир» — произведения начинающих молодых или уже в летах пребывающих поэтов и писателей. Пространно при надобности отвечал им. Все такие письма собраны в отдельный том.
В суждениях о рассказах и романах был беспощадно строг и правдив, не прощал щегольства модной фразой, кокетничанья мудреными, но пустыми словами, неистового словоизвержения. Сам был лаконичен и в беседах, и в произведениях своих.
Александр Трифонович отличался смелостью решений о недостатках или достоинствах той или иной «вещи», принято говорить.
Бывал и я, как многие, у него в редакционном кабинете. Он удивлял многих членов редколлегии редким гостеприимством не только у себя дома, но и на работе. Даже намека не выказывал на занятость, хотя минуты были зачастую горячие перед сдачей очередного номера на ротацию «Известий».
Поэт по призванию, Твардовский — превосходный прозаик, учителями его были лапидарный в рассказах и повестях Пушкин, Лермонтов и Чехов.
Кстати, о полной самостоятельности суждений и воли поэта если не прямо, то косвенно говорят его короткие стихи:
То к сыну старик, то к шинели сыновней,
То сядет за стол, то к порогу опять.
— Нет, шутка ли, слово такое: полковник!
Полковник! Герой! Это надо понять.
И смотрит на сына с тревогой любовной
И снова встает, не уймется отец.
Полковник! А скажем и так: ну, полковник.
Ну даже полковник! А я вот кузнец.
Предки его на поклон ни к кому не ходили, ремесло свое ценили не ниже самых высоких. И перед знатным сыном своим отец голову тоже не клонил, хоть места себе не находил от радости.
А сын?
...Ну что ж, повстречались. Ну, выпили вместе
За милого гостя в отцовской избе.
А то, что касается службы да чести,
Ты — сам по себе, я — сам по себе.
В этом для меня — весь Твардовский. Его натура. Свою честь, свое жизненное дело, свою профессию он не уступит никому. Во всем, что касается лично его, — идеи, взгляды, цели на будущее, близкое и далекое, — он скажет о них любому: «Ты — сам по себе, я — сам по себе».
Да, это вылитый Твардовский! Пусть не покажутся его слова, обращенные к отцу, суховатыми. Да нет же! У них общая кровь, у отца и сына, один и другой ни перед кем не уронят своего достоинства. Таковы уж их любовь и приязнь друг к другу.
Таким он был поэтом. Таким Человеком.
В своем слове о Пушкине, произнесенном на торжественном заседании в Большом театре 10 февраля 1962 года, Твардовский, в частности, сказал:
— Пушкинский образец обязывает к соблюдению достоинства формы...
Слышите? Даже в промежуточно проскальзывающих фразах он остается верным своей натуре. Мог сказать — совершенство формы. Отточенность. Филигранность. Чеканность. Нет, он остался верным своей внутренне оправданной фразеологии: «Достоинство!»
Недаром он так ценил стихи, вернее, оду Пушкина «Вольность». Не просто вольность, вольнолюбивость, нет, Твардовский отождествлял эти строфы, как и его великий предшественник, с идеями первых в России революционеров-декабристов, с их высоким подвигом и горестной, трагической судьбой.
Воздав должное гению творца «Онегина», «Медного всадника», «Бориса Годунова», поэт сказал:
«Нам не возбранено вместе с восхищением и почитанием высочайших образцов искусства прошлых времен мечтать о создании силами творческого духа свободных народов новых могучих произведений искусства, достойных встать рядом с шедеврами прошлого, через века простирающими нам свое очарование».
Не побоюсь сказать: тут как бы в более высоких масштабах повторяется разговор отца и сына Твардовских. У одного века — свое достоинство, у грядущих — свое!
Прирожденное, с годами возраставшее свойство Александра Твардовского — народность. Он чрезвычайно ценил и любил стихи и песни Михаила Исаковского именно за чувство народности. Созданное поэтом с годами
