После октябрьского переворота криминологические исследования в России осуществлялись преимущественно благодаря трудам дореволюционных криминологов, но в целом криминология, как и другие науки, находилась под сильнейшим большевистским прессом. Созданные в 1920–30-х годах криминологические исследовательские учреждения постепенно наращивали научный потенциал, появились интересные работы о состоянии и причинах преступности, личности преступника. Однако партийная власть посчитала, что эти труды идеологически недостаточно выдержанны, и потому все криминологические учреждения были ликвидированы, часть научных сотрудников репрессирована. Криминология как самостоятельная отрасль научного знания прекратила существование до конца 1950-х годов. Ее не преподавали в учебных заведениях.
Воссоздание криминологии произошло в 1960-е годы.
С разрешения партийных властей робко начали возрождаться криминологические исследования. Они стали проводиться во Всесоюзном научно-исследовательском институте криминалистики Прокуратуры СССР, в Институте государства и права Академии наук СССР, во Всесоюзном институте юридических наук, Всесоюзном научно-исследовательском институте охраны общественного порядка (ныне ВНИИ МВД России). Эти учреждения осуществили ряд интересных криминологических исследований. Их проведение активизировалось после постановления Совета Министров СССР от 30 мая 1963 г. о создании Всесоюзного института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности. Этот институт на долгие годы стал лидером в криминологической науке. К разработке проблем преступности обратились высшие учебные заведения Москвы, Ленинграда, Свердловска, Саратова, Киева, Воронежа и других городов, а также в союзные учреждения прокуратуры и органов внутренних дел.
Криминологические работы тех лет отличались тем, что, во-первых, их результаты были получены с помощью несовершенных методических способов и столь же ущербной методологической базы. Во-вторых, они часто представляли собой статистические обзоры, ограниченные скудными пределами данных, дозволенных для всеобщего и даже ведомственного потребления. Публикации, основанные на материалах сплошной статистики, выходили в свет только с грифом «секретно». В-третьих, познание природы и причин преступности в те годы осуществлялось чрезвычайно робко, в узких демагогических рамках, разрешенных правящей партией. Поэтому соответствующие труды в основном носили описательный, а не объяснительный характер. В них подчеркивалась принципиальная возможность ликвидации преступности с построением коммунизма, всячески сглаживались серьезные противоречия в СССР, зато огромное внимание уделялось преступности и ее причинам в капиталистических странах, что считалось прекрасной возможностью показать гибельность капиталистического пути развития и разоблачить буржуазные нравы.
На возрождение отечественной криминологии повлияли научные дискуссии о соотношении биологического и социального. Надо отметить, что этот вопрос принадлежит к числу самых сложных в науке о человеке и человеческом поведении. Им занимаются ученые ведущих стран мира, но в советских условиях данная проблема носила особый характер – политико-идеологический. Поэтому и дискуссии, и приводимые аргументы были порой не только и не столько научными, сколько демагогическими, а подчас и непристойными, поскольку оппоненты иногда опускались до уровня личных оскорблений.
Актуальность данной проблемы в период попыток построения коммунизма усугублялось марксистко-ленинским учением, довлеющим над научной мыслью. Это учение придавало огромное значение постулату о роли социальных факторов в формировании личности и человеческом поведении. Этот постулат был необходим, потому что марксизм исходил из непреложной предпосылки относительно легкой социальной переделки человека и лепки новой послушной, конформной, усредненной, неприхотливой и нерассуждающей личности. Ее формирование могло оказаться таким же, как в антиутопиях Е. Замятина и О. Хаксли.
Тезис о преобладающем значении биологических факторов, наоборот, представлял человека неуступчивым, сопротивляющимся попыткам превращения его в «строителя коммунизма». Разумеется, это воспринималось как идеологическая «диверсия» и «незаконное» проникновение в ангельски чистую советскую юридическую науку «грязных и ложных» теорий, с которыми надлежало бороться всеми методами, в том числе репрессивными. Конечно, в 1960-е годы, в период становления отечественной криминологии, криминологов уже не сажали в тюрьмы и не расстреливали, но ведь существовали и иные способы расправы. Например, просто выгнать с работы и не давать никакой возможности публиковать результаты своих научных изысканий. Поскольку в науке господствовали вульгарные «социологи», постоянное поношение инакомыслящих было обеспечено.
Примитивизация криминологии путем вульгарной социологизации позволила быстро и четко доказать, что только внешняя социальная среда и ненадлежащее воспитание влекут за собой совершение преступлений. Биологическим задаткам человека, его психике и психологии долгое время не уделялось должного внимания в теоретических построениях относительно личности преступника и причин преступного поведения. Более того, в середине 1960-х годов начали появляться работы, в которых подвергались резкой критике труды западных криминологов. Они признавали значимость биологических тенденций преступности, поэтому расправа с ними объявлялась первостепенной задачей. Особенно доставалось самой многострадальной фигуре мировой криминологии Ч. Ломброзо. Считалось установленным, что биологизаторские учения развязывают руки для внесудебных расправ с теми, кто якобы способен встать на путь совершения преступлений. Подобные учения клеймились как реакционные, даже фашистские, их критика являлась немаловажной составляющей тоталитарного идеологического подавления общества. Это была война со свободомыслием.
Не надо думать, что все наши немногочисленные криминологи-«биологи» стояли на антисоветских позициях. Напротив, их интерес к биологическим проблемам, который можно было бы назвать нездоровым, давал прекрасную возможность продемонстрировать лояльность режиму, как это делал, например, И.С. Ной. Схема рассуждений была проста до убогости: если при социализме нет социальных причин преступности, то, следовательно, действуют биологические факторы, поскольку «третьего не дано». Иными словами, некоторые люди настолько плохи, что даже социализм им не поможет. Впрочем, так далеко мысль не заходила, поскольку считалось, что социализм может все.
Основным недостатком криминологических работ по проблеме «социальное-биологическое» являлась не только огульная критика исследований западных криминологов. Надо отметить, что сами исследования не публиковались, а становились известны только в вольном пересказе тех, кто их шельмовал. Другим, еще более серьезным упущением было то, что советские критики-криминологи абсолютно не располагали эмпирической информацией о роли биологического в формировании личности преступника и преступного поведения. Это неудивительно, поскольку в СССР (а потом в России) такие исследования попросту не проводились. Поэтому разоблачители биологических концепций, равно как и их сторонники, вынуждены были опираться на данные из опубликованных трудов биологов о роли биологических (физиологических, генетических) факторов в человеческом поведении вообще, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что в названных трудах преступные действия или личность преступника даже не упоминались. Зачастую участники дискуссий вообще не приводили никаких эмпирических данных, ограничиваясь самыми общими рассуждениями и ссылками на почтенные труды друг друга.
Удивительно, но ни у кого не возникло желания вначале провести конкретное исследование, а уже затем, используя его результаты, строить какие-то концептуальные схемы. Причина такого положения очевидна: организовывать и осуществлять криминолого-биологическое исследование, налаживать кооперацию с биологами сложно и хлопотно. Гораздо проще, обложившись трудами специалистов в области биологии (генетики), криминологии, реже – психиатрии, компилировать работы, которые, несмотря на внешнюю полемичность и остроту, не прибавляли ничего нового науке криминологии и не имели практического применения. С сожалением надо отметить, что подобная порочная исследовательская практика, осуществлявшаяся еще в начале 1960-х годов, оказалась слишком живучей в отечественной криминологии. Так, многие исследователи, полагающие себя теоретиками, никогда не опираются на собственные эмпирические изыскания, считая достаточным изучение, например, личности преступника лишь по материалам уголовных дел и уголовной статистики.
