– Ну и шельмец ты, Аким, – ухмыльнулся Коноплёв, – Аверьянычу сейчас скажу: ой как зальётся радостью!
– Ему грех на душу взять, что в бане плюнуть, – мрачно сказал Аким, презрительно смерив Коноплёва, и тяжело двинулся к яранге.
Звёздное небо лунной россыпью разлилось над снежной пустыней. Под тяжестью ледяного панциря потрескивала река, ухая у берегов оседающими провалами. Неожиданно всё замирало, погружаясь в остеклянелую тайну ночи.
Из смрадной яранги Аким вышел наружу. Он стоял в теневой вычерченной полнолунием полосе и не ощущал холода. Его обуревали мысли о сыне, Мотроне… о ворвавшейся в их жизнь неразберихе, переполошившей непонятным многим тундровикам словом «революция». Он пытался осмыслить происходящее. Однако не находил выхода. Красноармейцы, белогвардейцы – одни против других… Зачем и кому нужно это, если страдают люди? То раздражение, вспыхнувшее в минуту встречи с Альтманом, отступило. Акиму казалось теперь, что ротмистр, случайная жертва чудовищной авантюры. Его чопорность, гонор – воображение величия. Такой человек не мог казнить Миткея. Это дело было рук Оглоблина. Подтверждение тому – карта и самородок. Если только этой ночью Рогожкин и Коноплёв не выкрадут ротмистра с картой, то Ермила с ним разделается потом… Аким было собрался предупредить Альтмана, но изба ещё гудела разноголосьем… Хлопнула скрипучая дверь в сенях. Аким не определил, кто спустился с крыльца.
– Кеша! – донёсся голос.
– Ганя? – отозвался из яранги Иннокентий.
Аким затаился у входа в чоттагин – холодную часть яранги.
– Атаман Антипов по Еломенке шастал, – докладывал Ганя ламуту Иннокентию. – У Кости Лаптандера оленей забрали, рыбу, а самого притащили в местечко Озерное. Собрали людей. Антипов объявил Костю активистом и приказал своим людям бить палками. Тундровики боятся этого атамана. На Хариусной протоке отрядники осквернили жену и дочь Степана Слепцова. В гневе Степан из карабина застрелил насильников Федьку Ложко и Тихона Яркина. Антиповщы всю семью Степана сожгли вместе с домом.
– Где сейчас Степан? – спросил Иннокентий.
– Ушёл на Индигирку, – ответил Ганя.
– Зачем исправник с урядником приходили?
– Пакет Иосифу Михайловичу привезли от его брата Георгия Альтмана.
– Кто такой Георгий?
– Полковник.
– А как Иосиф?
– Больше молчит, мёрзнет, а по ночам не спит – плачет. Ермилу Оглоблина боится.
– О чём разговор был с Рогожкиным?
– Рогожкин и Коноплёв заявили Альтману, что отказываются служить самозваному правителю. Антипов подскочил к Рогожкину и дулом нагана ему в рожу. А Рогожкин тихо так ему прошипел, что, мол, перед дураком шапки не ломают. Обиделся атаман. Он в Америку собирается.
– Значит, за океан торопится? – как бы уточнил Иннокентий и рассудил: – За всех замученных, поруганных от него поведём счёт…
– Ты сказал, что уходим! – испуганно прошептал Ганя.
– Мы на своей, земле, Ганя, и нам некуда уходить, – твёрдо решил Иннокентий. – Как только все уснут, разрежешь пороховые мешки – они под лавкой в передней. Бутыль с огненной водой поставишь в сенцах – у входной двери. Прихвати пару винчестеров.
– Никак палить будем? – насторожился Ганя.
– Посмотрим, – ответил Иннокентий.
– А что Аким скажет?
– Опоганенная изба не для благородных людей. Злой Дух Келе раскрыл огненную пасть и роняет от нетерпения и жадности огненные слюни на землю. Взгляни на небо! – Иннокентий распахнул шкуру, прикрывающую чоттагин, и поднял руки к небу, полыхающему северным сиянием. – Юкагиры зажгли костры, чтобы Духи воочию увидели, что мы приносим им на жертвенный стол…
Аким вернулся в ярангу. Его колотил нервный озноб. Он подбросил в очаг сухого тальника. Ветки с лёгким треском вспыхнули, бросили жаром. Он подбросил ещё. Положил поверх рубленые сухие чурбачки, подвинул на середину чан с остывшей заваркой чая. Стало теплее, уютнее… Старый Иннокентий завозился на своём месте, как потревоженный в гнезде над пропастью орёл, рука, точно могучее крыло, приподнялась и потянулась к огню. Он легонько ваял ярко пламенеющую веточку и поднёс к трубке. Прикурил. Глубоким вздохом раскурил табак, сладко затянулся. Прокашлялся.
– Ты принимаешь наше решение? – спросил он Акима. – У нас нет выбора действий. Вместе с «юкагирскими кострами» должен погаснуть наш.
– Ваш суд справедлив, – не сразу ответил Аким, – однако согласиться не могу. Хотя, мы уже опоздали… Слышите?
В яранге воцарилась тревожная тишина. Снаружи послышалось мягкое поскрипывание полозьев нарт. Затявкали собаки. И опять всё стихло. Вместе с Ганей Аким вышел. Ганя юркнул в избу, а следом за ним подошли к крыльцу двое. Аким узнал их. Коноплёв впереди, за ним Рогожкин обошли вокруг дома, проверили запоры на ставнях. Убедившись, что изба погрузилась в глубокий сон, вошли.
Ни Аким, ни старый Иннокентий, ни сопровождающие его двое ламутов, притаившиеся у яранги за частоколом, не заметили, как среди них появился с двумя карабинами в руках Ганя. Он передал ламутам оружие, запустил руку под кухлянку и вытащил икону. Сунул её в руки Акима.
– Чуть было не напоролся, – перевёл дух Ганя. – Притащились. Чего Рогожкину надо?
– Погоди, увидим, – остановил его Аким. – Ты упряжки подготовил?
– В надёжном месте.
Из дома вышел Рогожкин. За ним – Альтман, завёрнутый в просторную малицу. Последним спустился с крыльца Коноплёв с карабином на изготовке.
– Куда они повели его? – взволнованно зашептал Ганя на ухо Акиму. – Расстреливать?!
– Не думаю, – спокойно отозвался Аким.
– Тогда зачем?!
– Он им нужен: Альтман – человек грамотный. Усёк?
– Ага… – только и произнёс Ганя.
Все трое мягко проскрипели по двору. Заскулили собаки рогожкинской упряжки. Послышались негромкие голоса – ругань. От ворот Коноплёв вернулся к дому. Обошёл вокруг. Ничего не заподозрив, обратил внимание на плотно закрытые ставни. Завозился в сенях, вынес куль и от порога потащил его волоком через двор, оставляя на снегу тёмную дорожку. От ворот опять вернулся к дому. Куль с остатком содержимого бросил в сени… Подпёр входную дверь колом. Подошёл к частоколу. Притаившихся за ярангой не заметил. Опростался. Скверно выругался и, задержавшись у ворот, высек искру…
Тяжёлый звук трясонул избу. Из разломов вырвались ревущие огненные клочья.
Недолго полыхало зарево над заснеженной округой. Сильный луч утренней звезды пригасил «юкагирские костры», потускнела луна в ореоле ветров. Пожарище отрыгнулось всплеском искр, будто подавившийся раскалённой головешкой огненный Дракон, который дохнул смолянистой гарью и, багровея, приутих.
Аким перекрестил лоб, ладонью насухо утёр обидную слезу, отвёл горький взгляд от пепелища и подался с кочевыми эвенами на побережье Ледовитого океана с иконой за пазухой и ружьём за плечами…
