Читаем без скачивания Познать женщину - Амос Оз

Всегда, не признавая никаких исключений, упорно стремился Иоэль разгадать собеседника, прежде чем соглашался на самый незначительный шаг. Важнее всего для него было понять, кто сидит перед ним и почему. Где то слабое место, которое незнакомец пытается утаить? Какого вознаграждения жаждет? Какое впечатление этот мужчина или эта женщина стремятся произвести на него, Иоэля? И почему хотят они создать именно такое впечатление, а не иное? Чего стыдится человек и чем гордится? С течением времени он все более убеждался, что стыд и гордость, как правило, сильнее тех банальных страстей, которые принято описывать в романах. Люди отчаянно стремятся приковать к себе внимание ближних или очаровать их, чтобы восполнить недостаток чего-то внутри себя. Это «что-то», столь часто взыскуемое, Иоэль называл любовью, но только в тайне, про себя. Лишь однажды обмолвился Иврии. А та, не выразив удивления, ответила: «Но ведь это известное клише». Иоэль тут же с нею согласился. И возможно, именно поэтому оставил намерение написать книгу. Мудрость, которую накопил он за годы работы, и в самом деле казалась ему легковесной, как пустой колос. Чего желают люди? Того, чего у них нет и что им никогда не будет дано. А то, что имеется, к тому душа не лежит.

Ну а я, размышлял он однажды ночью в полупустом вагоне на пути из Франкфурта в Мюнхен, чего желаю я? Что гонит меня из отеля в отель сквозь поля темноты? Это моя служба, ответил он себе на иврите, почти вслух. Но почему именно я? И если вдруг я упаду и умру в этом пустом вагоне, откроется ли мне тогда нечто большее, или, напротив, все погаснет? Получается, что я за сорок с лишним лет даже не начал улавливать, по каким же законам все происходит. И есть ли в этом закономерность? Возможно, что есть. Иногда они почти ощутимы, эти возникающие там и тут признаки некоего порядка. Беда в том, что мне не удается и, видимо, никогда уже не удастся уловить и осознать суть этого порядка. Вот так однажды ночью во франкфуртской гостинице я смотрел на стену напротив кровати и, казалось, улавливал в расположении лепестков на обоях, на первый взгляд разбросанных в беспорядке, намек на регулярность, симметрию, но достаточно было слегка наклонить голову, моргнуть или хотя бы на миг отвлечься, как всякий намек исчезал, и только колоссальным усилием удавалось вновь обнаружить в рисунке обоев какие-то островки порядка, да и узор их был уже не совсем тот, что померещился сначала. Возможно, и существует нечто, но оно не поддается расшифровке. А возможно, все это лишь мираж. И даже этого тебе не дано узнать… В глазах такая резь, что как бы ты ни напрягал их, всматриваясь в окно вагона, в лучшем случае можешь догадаться, что проезжаешь какой-то лес, а увидеть дано лишь одно — отражение знакомого лица, которое выглядит бледным, усталым и в общем-то довольно глупым. Надо закрыть глаза и попытаться ненадолго заснуть. А там будь что будет.

Все собеседники лгали ему. Кроме встреченного в Бангкоке. Иоэль поймал себя на пристальном интересе ко лжи, искусной, высокого класса. Каким образом мы измышляем ложь? Силой фантазии, воображения? Наспех, возможно, даже невзначай? Методично следуя заранее обдуманной логической схеме? Или наоборот, полагаясь только на случай, намеренно избегая какой бы то ни было системы? Способ плетения лжи был, по его мнению, тем оконцем, через которое можно заглянуть во внутренний мир лжеца.

Сослуживцы прозвали Иоэля «ходячим детектором лжи». Друзья окрестили его Лейзером, намекая на созвучие этого еврейского имени с английским словом «лазер». Случалось, кое-кто пытался ввести его в заблуждение относительно чего-нибудь совершенно тривиального, вроде ведомости на зарплату или новой телефонистки. И всякий раз оказывался посрамлен и озадачен; некий внутренний механизм заставлял Иоэля реагировать на ложь определенным образом: он замолкал, склонял голову, словно застигнутый известием о чьей-то смерти, и наконец печально замечал: «Но, Рами, это ведь неправда» или «Брось, Кокни, зря ты это…» Над ним пытались подшутить, но он никогда не мог усмотреть во лжи хоть что-нибудь забавное. Даже в самых безобидных розыгрышах. Даже в обычных, принятых в отделе первоапрельских шутках. Любая неправда представлялась ему вирусом некоей неизлечимой болезни, который — даже в стенах лаборатории, обеспечивающей определенную безопасность, — требует серьезного, осторожного обращения: без перчаток не прикасаться!

Сам он прибегал к обману, только когда не было иного выбора. Когда это казалось ему последним и единственным шансом уйти от опасности. В таких случаях он прибегал к самой простой, ничем не приукрашенной лжи, которая, как говорится, лежит в двух шагах от правды.

Однажды он с канадским паспортом отправился в Будапешт уладить кое-какие дела. В аэропорту, на паспортном контроле, женщина в офицерской форме спросила его: «Какова цель визита?» И он ответил по-французски с игривой улыбкой: «Шпионаж, мадам». Она от души рассмеялась и поставила печать на въездную визу.

В считанных случаях обстоятельства складывались так, что его, идущего на встречу с незнакомцем, кто-то прикрывал. Тот или те, кому это было поручено, всегда соблюдали дистанцию, все видели, оставаясь невидимыми. И только один-единственный раз — промозглой зимней ночью в Афинах — был он вынужден вытащить пистолет. Не для того, чтобы выстрелить. Лишь для того, чтобы пугнуть дурака, попытавшегося на шумном автовокзале угрожать ему ножом.

Иоэль не придерживался принципа ненасильственных действий. Он был твердо убежден, что в мире лишь одна вещь хуже насилия — капитуляция перед насилием. Мысль эту он однажды, в молодые годы, услышал из уст Леви Эшкола, главы правительства Израиля, и всегда следовал ей. Всю жизнь он старался избегать ситуаций, заставляющих прибегнуть к насилию, поскольку пришел к выводу: если агент вынужден хвататься за оружие — это верный признак какого-то его просчета. Преследования, стрельба, бешеная езда на автомобилях, всякого рода погони и прыжки — все это, полагал он, подобает гангстерам и им подобным, но решительно не годится для дела, которым он занимается.

Главное в его работе, считал он, получить необходимые сведения по приемлемой цене. Цена может назначаться в деньгах, а может и в чем-то ином. По этому поводу, случалось, возникали противоречия, а порой и столкновения между ним и его начальством, когда кто-либо из ответственных за финансовую сторону дела пытался уклониться от выполнения обещаний, данных Иоэлем. В подобных случаях он заходил далеко, даже угрожал отставкой. Упрямство создало ему среди сослуживцев репутацию чудака, человека со странностями. «Да ты что, с ума сошел? Ведь это дерьмо нам больше никогда не понадобится. И навредить он, в крайнем случае, может только себе самому. Зачем же тратить на него такие деньги?» — «Затем, что я обещал ему, — обычно парировал, мрачно насупясь, Иоэль, — и мне было дано «добро» на такое обещание».

Как-то раз он подсчитал, что девяносто пять процентов тех часов, что были им отданы профессиональным делам, тех часов, из которых сложились двадцать три года его службы, прошли в аэропортах, самолетах, поездах, такси, на вокзалах, в ожидании, в гостиничных номерах, в вестибюлях отелей, в казино, на углах улиц, в ресторанах, темных кинозалах, кафе, клубах, где собирались любители карточных игр, публичных библиотеках, на почтамтах. Кроме иврита он владел французским и английским, в какой-то мере знал румынский и идиш. При крайней необходимости мог прибегнуть к немецкому и арабскому. Почти всегда носил ничем не примечательный серый костюм. Привык переезжать из города в город, из страны в страну на легкие, с чемоданчиком и ручной сумкой, в которой никогда не было ничего произведенного в Израиле: ни тюбика зубной пасты, ни шнурка от ботинок, ни клочка бумаги. Научился убивать время, проводя целые дни в одиноких размышлениях. Умел держать себя в хорошей физической форме с помощью легкой утренней гимнастики, умеренности в еде и постоянного приема таблеток, содержащих витамины и микроэлементы. Он имел обыкновение уничтожать все квитанции, но его цепкая память учитывала каждый потраченный грош казенных денег.

Очень редко — не более двух десятков раз за все годы службы — случалось так, что в какой-нибудь поездке его внезапно захлестывала тоска по женскому телу, мешавшая полностью сконцентрироваться на операции. Тогда он хладнокровно принимал решение переспать с незнакомой или почти незнакомой женщиной, словно отправлялся с вынужденным визитом к зубному врачу. Однако всегда избегал душевной привязанности. Даже если обстоятельства вынуждали его несколько дней путешествовать в обществе молодой напарницы оперативного работника из их отдела. Даже если они получали предписание зарегистрироваться как супружеская пара…

Иврия Люблин оставалась его единственной привязанностью, пусть любовь миновала и с течением времени место ее — поочередно, а то и вперемешку — занимали сочувствие, товарищество, мучительные переживания, вспыхивающий трепет желания, горечь, ревность, гнев, и вновь запоздалая страсть, опаляющая искрами первобытной чувственности, а вослед ей опять мстительность, и ненависть, и сострадание… Хитросплетение противоречивых, изменчивых чувств. Странная смесь, коктейль, приготовленный обезумевшим барменом. Но никогда она не была разбавлена ни единой каплей равнодушия. Наоборот, с годами Иврия и он все больше зависели друг от друга. Даже когда бывали в ссоре. Даже в дни, отравленные взаимным отвращением, обидами и гневом. Несколько лет тому назад, во время ночного полета в Кейптаун, случилось Иоэлю прочесть в журнале «Ньюсуик» популярную статью о генетически-телепатической связи, существующей между однояйцовыми близнецами. Один из них звонит другому в три часа ночи, уверенный, что и тот не может уснуть. Когда один из братьев получает ожог, второй вздрагивает от боли, даже если они находятся в разных странах.