С п и к а. Знаю. Я играла Феофану сто тридцать шесть раз перед толпой идиотов, которые ничего не знали. Я-то знала все. Я знала многое о той минуте, когда она, Владычица Вселенной, растлительница арабского шейха, убийца невинности непобедимого Никефора, шагала в монастырь в рубище прокаженной. Ты ничего не понимаешь, милый мой эстетствующий Баландашек. Ты смотришь на мое тело, как на тело Венеры Джорджоне. Ты автомат, чудовищный эротический автомат.
Б а л а н д а ш е к (холодно). Нет, и знать об этом не хочу. Здесь, в моей галерее, где царствует холодная, бездвижная, недосягаемая и бессловесная конструкция формы, от тебя в этот миг исходит перекипевший демонизм третьеразрядной кокотки из предместья. Довольно, или я за себя не отвечаю.
С п и к а (вставая). Ах, хоть бы раз ты перестал за себя отвечать. Никогда еще я не была в столь ужасном положении, чтоб мне пришлось в жизни быть иной, чем на сцене. Там я действительно чувствую, что я — это я. Там, где пыль с этих гадких досок и выцветших тряпок покрывает мое тело, взмокшее от усилий выжать из себя несуществующие чувства, там я — это я, но не с тобой, жестокий, противный, любимый, единственный мой Баландашек!
Снова садится.
Б а л а н д а ш е к. И все-таки мне сегодня хорошо, даже вопреки моей самой главной любви. Я люблю тебя, высшее воплощение женского ханжества, люблю тебя, двуличная любовница гения сцены, единственного убийцы всякого притворства. Бамблиони — художник. Он — доказательство моего утверждения, что актер, режиссер, какой-нибудь семитский ученик Рейнхгардта — есть, несмотря ни на что, творец — такой же, как этот ужасный создатель абстрактных пространственных композиций. (Указывает на картины Пикассо.) Творец — но только не в области Чистой Формы. Входить туда театр не имеет права и никогда его не получит.
С п и к а (с ожесточенным упорством). Я должна тебя вырвать у этой мазни, пускай я замертво паду в паскудном сладострастии твоих ледяных объятий. Иди ко мне, я буду доброй, я исполню самые дикие твои прихоти, только хоть на миг полюби меня, хоть на секунду замени мне те толпы любовников, от которых я отказалась ради тебя.
Б а л а н д а ш е к (обнимая ее). Буду любить тебя. Раз в жизни, но буду. Такого психического насилия еще не знал вид существ, называемый человеком. Но зачем я все это говорю, если даже в теории не могу преодолеть границу, поставленную самой сутью понятия, не могу устранить его двойственность как знака и значения, его несводимость к понятию — ох уж эти понятия! — комплекса значений.
С п и к а (неприязненно). Ты хочешь испортить мне этот единственный вечер своим бесплодным пустословием? Хочешь?
Баландашек молча целует ее в губы.
М а р и а н н а (которая до сих пор смотрела на них, заломив руки). Ох, детки вы, детки! Может, вам дать паштета из ножек новорожденных черных козлят? Может, вы наконец опомнитесь хоть на миг? Ведь если О н и здесь угнездятся, пробьет ваш последний час.
Б а л а н д а ш е к (отпускает Спику и кричит). Давай, кухарочка! Давай все, что есть! Давай паштет хоть из ножек молодых борзых, хоть из молоденьких белых карликов, хоть из маринованных зеленых гадюк. Только поскорее. Сегодня я действительно равен себе, и для меня существует только одна женщина. Какое счастье! Любить лишь одно создание, а на всех девок мира смотреть как на стадо пингвинов или пришельцев с другой планеты.
С п и к а. Так значит, ты все-таки любишь меня?
Б а л а н д а ш е к. Ну да, конечно, да. Тысячу раз я говорил тебе это, только в иной форме. Ах, как мне хорошо! Ко всем чертям чужие страдания. Не всякий двурукий обменщик веществ имеет право назвать свое страдание человеческим, и уж во всяком случае — страданием всего человечества. Человечества не существует — в том смысле, и каком говорят о нем известные господа, а последнее время — даже и дамы! Есть только горстка бесплодных потребителей тех сокровищ, которые созданы несчастными рабами известных маний. А рабы эти растут как плесень на виде существ, несправедливо называемых людьми. Ах, как мне хорошо в моей абсолютной бесплодности, в моем чудесном футляре абсолютного безделья.
С п и к а. Молчи! Этим потоком слов ты убьешь ту единственную минуту, в которую мог любить меня по-настоящему.
Из бальной залы вбегает Ф и т я с развевающимися волосами.
Ф и т я (запыхавшись, громким шепотом). В прихожей какой-то господин в красных штанах. Сам открыл парадный вход. Просить его? (Подает Баландашеку карточку.) Вся вилла освещена. Сторож говорит, что О н и туда уже въехали.
Б а л а н д а ш е к (читает). Сераскер Банга Тефуан, председатель Лиги Абсолютного Автоматизма. (Фите.) А как же — просить, разумеется, просить.
Фитя выбегает направо.
С п и к а (придвигаясь к Баландашеку). А наш единственный вечер любви? (С упреком.) Тебе всегда нужен кто-то третий. Всегда ты кем-нибудь от меня отгораживаешься в последнюю минуту, именно тогда, когда мог бы забыть обо всем.
Б а л а н д а ш е к (слегка отстраняясь). У нас еще будет время. На этого господина я не истрачу ни капли своей природной энергии.
М а р и а н н а (успокаивающе, Спике). У него всегда на все есть время. Никто не знает, когда он спит, этот человек. (С жалостью.) Наш бедный господин Каликст. Крупнейший знаток изящных искусств, великий Баландашек.
В дверь со стороны бальной залы входит С е р а с к е р.
Б а л а н д а ш е к. С кем имею честь, господин в красных штанах, с именем несравненно более красным и странным, председатель неведомой мне доселе лиги? Несмотря на довольно поздний час прошу детальных разъяснений.
Марианна отодвигает столик с едой вглубь сцены.
Т е ф у а н (громовым голосом). Я большой друг Мельхиора Аблопуто, полковника и командира всей конной гвардии президента.
Б а л а н д а ш е к (иронически). И военного министра в Тайном Реальном Правительстве? Эти байки мне знакомы, господин... (заглядывает в карточку) Сераскер Тефуан плюс Банга. Ха! Ха! Ха! (Смеется дико и неудержимо.) В том правительстве, которое придумано отупевшим сбродом. Вы человек придуманный, мнимая величина в великом общественном расчете всех живущих со всеми живущими и теми, кому еще предстоит родиться.
Т е ф у а н. Вы забываете о мертвых мучениках. Они тоже фигурируют в этом расчете.
Б а л а н д а ш е к (упрямо). Мне смешны мнимые ценности. Единственная ценность нашего времени — это (указывает на картины) мои картины, произведения великих мучеников метафизического пупка, несчастных маньяков, а не жертв каких-то там общественных идеек — христианских, буддийских или синдикалистских — все едино. Вам понятно, господин Тефуан?
Т е ф у а н. Молчать, юнец желторотый! Я враг искусства и председатель союза борьбы с искусством во всех проявлениях, не соответствующих развитию будущего человечества. Завтра же компетентные органы подвергнут вашу галерею инвентаризации и оценке. Окончательно обо всем судить буду я.
С п и к а (вскакивая с канапе). Это он! Это мой муж! Тремендоза! (Тефуану.) Ричард! Зачем ты сюда пришел — чтоб уничтожить этот единственный в моей жизни вечер?
Т е ф у а н (холодно). Вы ошибаетесь. Бывает иногда поразительное сходство. Я — Сераскер Банга Тефуан и никогда никем иным не был. А что, супруг был на меня похож? Случается, частенько случается.
Б а л а н д а ш е к (Спике). Да показалось тебе, Спикуся! Успокойся. Наш вечер еще не прошел. (Тефуану.) А теперь слушай меня, зловещий непрошеный гость: ты призрак, и я поступлю с тобой, как с призраком. (Кричит.) Вон отсюда, сучья кровь, не то пристрелю как собаку, вместе со всем твоим председательством и искусствоненавистничеством!!! По́нято?
Сераскер стоит как вкопанный, пауза.
С п и к а. Может, и показалось. Иногда мне казалось, что и Бамблиони — вылитый Тремендоза. Впрочем, у Ричарда не было такой угреватой морды, как у этого изверга.
М а р и а н н а (предостерегающе). Не шутите так, господин Каликст.
Б а л а н д а ш е к (Тефуану, холодно). Понято или нет?
Т е ф у а н. Но, сударь...
Б а л а н д а ш е к. Никаких выкрутасов. Пошел вон, или ты уже труп. (Пауза. Оба меряют друг друга взглядом, как два петуха; вдруг Баландашек бросается на Тефуана и вышвыривает его за дверь направо. За дверью слышен грохот. Голубая портьера падает. Выбираясь из ее складок, Баландашек кричит.) Юзеф! Михал! Спустить этого типа с лестницы! Только ребра ему случайно не переломайте. Понято? (За сценой раздается шум; Баландашек прислушивается, затем подходит к обомлевшей Спике). Ну, а теперь начнется наша ночь настоящей, великой любви.
