Читаем без скачивания Двойник президента России - Владимир Круковер

Именно на таких условиях он и был выдвинут на эту должность. Никаких демократических принципов для его избрания не соблюдалось. Какие могут быть принципы, ежели один президент досрочно линяет на пенсию, а второй — моложавый, спортивный — выполняет его обязанности… Реклама не хуже чем в МММ!

Все эти рассуждения не загромождали чистый и сухой ум президента. Он чувствовал приятную усталость в мышцах после тренажерного зала; он координировал, легко, как учили психологи в спецшколе, общался с разными людьми; на нем было свежее качественное белье, удобная, сшитая по индивидуальному заказу, обувь, носки из чистого льна, хорошо подогнанный костюм из натуральных волокон; у него был хороший желудок, не испорченный с детства скверной общедоступной пищей, он получал удовольствие от еды, умел смаковать деликатесы; у него были ровные, приятные отношения в семье, без особых страстей и уж, конечно, без трагедий; он жил правильно, знал, что живет правильно, умел жить правильно и ему нравилось быть правильным. В какой–то мере он был идеальным человеком для любой социальной системы развитых стран. Для стран, к которым Россия не относится и, дай бог, относится не будет. Он знал, что четко проработает два президентских срока и выйдет на пенсию, со всеми, многомиллионными привилегиями, положенными в таком случае. Выйдет на пенсию гораздо раньше, чем смог бы это сделать на другой должности. Молодым и здоровым. И весь мир будет к его услугам. Ни в какую лотерею невозможно выиграть такой шанс! Поэтому он работал одухотворенно, насколько может быть одухотворенной работа новенького арифмометра. Только в какой–то момент ему почему–то подумалось, что ряха — чистое лицо, а неряха — грязное.

А вечером явился к нему тайным бесом специалист Иванов. С докладом.

Президент внимательно его выслушал, положил себе на стол папку с информацией по некому Владимиру Исаевичу Верту, в шкуре которого он побывал, и зачем–то спросил:

— Как вы думаете, что означает слово ряха?

— Ну, наверное, рожа, морда, — сказал Иванов.

— А — неряха?

Иванов смутился. Впервые за те годы, которые президент его знал.

— Грязнуля, неряшливый человек, — ответил он.

— Ну, ну, — сказал президент. Возможно…

И попрощался, крепко озадачив специалиста.

После этого президент вызвал горничную и попросил заварить кофе, чем теперь удивил её — он никогда не пил кофе на ночь, так как вёл здоровый образ жизни.

Кофе было вкусным; «вернее — был», — поправил себя президент. Ну никак он не мог привыкнуть к тому, что кофе — мужского рода. На фоне общей высокой грамотности сие было странно. Объем странностей тревожил честную и здоровую натуру президента. Странное перевоплощение в какого–то смерда, странная озабоченность этимологией рях — нерях, странное желание пить вечером кофе. Тут еще, вспомнилось детское стихотворение про корову. Впервые за всю взрослую жизнь. Он и не подозревал, что помнить его до сих пор наизусть.

Президент отставил чашку, прошелся по мягкому ковру кабинета (иду пока вру, идешь пока врешь), прочитал с выражением:

Очень многие считают,

Что коровы не летают.

Так что, я беру с вас слово:

Кто увидит, что корова

Пролетает в вышине,

Тот, договорившись с мамой,

Пусть сейчас же телеграммой,

Лучше срочной телеграммой,

Сообщит об этом мне!

Слухач далеко в подвале недоуменно поднял брови. Потом представил себе ряху начальника, который утром будет прослушивать записи из квартиры президента, и рассмеялся. Тихонечко, про себя. Не привлекая внимания коллег за аппаратурой прослушивания.

А президент вторично удивил обслугу, которая изящно совмещала функции слуг и сексотов. Он заказал старый фильм, который мог смотреть только в юношестве: «Блондинка за углом».

В кремлевской фильмотеке имелись все зарубежные и отечественные фильмы, записанные на ДВД. Воздухопровод мяукнул и вывалил в настенную нишу заказ. Президент открыл дверку, достал диск, вставил его в кабинетную двойку с плоским экраном и затих в кожаном полукресле. Глупый, в общем–то, фильм с щемящей нежностью повествовал о временах доисторических. Нищие интеллигенты и богатые торгаши. Глупость и попытка любви. Социальные парадоксы странного времени развитого социализма.

Президент впервые задумался над тем, что и простые люди умеют страдать, восторгаться, любить и ненавидеть. Конечно он знал об этом и раньше, но знание его было механическим, букварным. Великолепная игра Андрея Миронова переносила это знание в чувственную сферу. Привычный механизм логики тут не работал. Для того, чтоб сопереживать, надо накопить страдальческий опыт.

«Каждого министра надо на недельку сажать в тюрьму, — подумал президент. — На недельку. В общую камеру с общей баландой».

5

Весь день меня не покидало странное ощущение, что за мной кто–то следит. Я, даже, применил киношные способы обнаружения слежки: останавливался перед зеркальными витринами, неожиданно останавливался и начинал завязывать шнурки, посматривая взад, резко заходил за угол и замирал, просчитывая пешеходов. В конце концов мне стало неловко перед самим собой. Паранойя какая–то!

Мифическая слежка не мешала мне расклеивать объявления. А потом я поспешил домой, так как звонки должны были начаться тотчас — Москва.

Я подсознательно испытываю неприязнь к людям, у которых на туалете бирка с писающим мальчиком. Подумать только, хрущевка с крохотными смежными комнатами, а на двери совмещенного санузла и ванной метка, чтоб не перепутали кухоньку с туалетом.

Не уважаю людей, у которых телевизор занимает красный угол. Как, впрочем, и тех, у кого в красном углу висят плоскостные иконы, подменяющие душу. Но верующих я, по крайней мере, жалею.

Мне неприятны люди, имеющие привычку во время разговора трогать собеседника руками, приближать лицо почти вплотную, смотреть в упор.

Вызывают брезгливость толстяки. Особенно те, кто жиреет не из–за болезни, а по причине примитивного обжорства.

Не люблю людей с неряшливой речью. По моему разумению, риторика, дикция должны непременно присутствовать в обучении, как и музыка, ритмика, плаванье, художественная гимнастика. Сумбурная, монотонно–безобразная речь хуже физического уродства, а речь примитивная, заполненная бранью, подобна прилюдному испражнению.

Соответственно и мое отношение к носителям подобных речевых качеств: Жириновскому, Черномырдину, иже с ними; треть думаков[4] можно отнести к этому нечленораздельному стаду.

Мои неприязни с возрастом переплавились в равнодушие. Человечество разделилось на две неравнозначные величины: те, кто интересен и те, кто неинтересен. В любом кусочке природы (травинка, листок, камешек, щепка, капля воды…) можно найти интересное, самобытное, милое. В человеке, наверное, тоже? Но искать не хочется.

Некоторые формы неприязни формируются на уровне подсознания. Я могу объяснить своё отвращение например к Петросяну или Кларе Новиковой — у них плохие, неумные спектакли, их юмор рассчитан на убогих, а их попытки умничать лишний раз выявляют их собственное плебейское нутро. То есть, я не люблю не их лично, тем более, что с ними не знаком. Мне неприятен их сценический образ. Как образ «Сердючки» или Бенни Хилла. Причем, неприязнь спокойная: когда они появляются я просто переключаю телевизор на другой канал. А вот отвращение к Розенбауму на первый взгляд не имеет сознательных причин. Мне многие певцы не интересны, тот же Басков или Киркоров. Вызывают брезгливость администраторы, вроде Дубовицкой, зачем–то влезшие в рампу. Легкое раздражение испытываю когда авторитетные артистические семьи захватывают программу. Винокур, Петросян с женой. Она, кстати, талантливая баба, но от сытой жизни половину этого таланта уже растеряла. Был приятен некоторое время Галкин, кремлевский фирменный шут. Приелся быстро. И ко всем отношение ровное, с перепадами в минус или плюс. А вот Розенбаум вызывает настоящую ненависть. Точно такую же, как Глоба. Один раз в жизни увидел эти тупые «глобальные» новости и сразу воспылал настоящей яростью к аферисту.

Ненавижу попов. Раввинов, мул, пасторов — всю это орду мошенников от всевышнего. Когда римский папа, которому надо в санатории лежать, под визги толпы пытался что–то проповедовать, я возненавидел эти толпы, это фанатичное быдло. А папа вызвал простую брезгливость, как полураздавленная лягушка.

Бог ты мой, казалось… Децл, Алсу, дочка Пугачевой… Да полно их на сцене, тех кого к ней и близко подпускать нельзя. И полное равнодушие к ним. Откуда же почти физическая злоба к Глобе и Розенбауму?

А еще я часто не люблю себя. За то, что ясно понимаю, что такое хорошо, а что такое плохо, но поступаю вопреки собственного разума. За то, что безволен, изнежен, капризен, хвастлив, непрактичен, похотлив, эгоистичен. За то, что незаметно и быстро постарел. За то, что тело изношено и часто дает сбои. За то, что не использовал ни одного шанса, которые часто предоставляла судьба–индейка. За хроническую нищету. За все!