Кстати, кожа графа так же поражала бледностью, так что, возможно, эта особенность попросту являлась трюком художника. В остальном же мой отец не напоминал представителя мрачной субкультуры: не черные волосы, светлые глаза и не самых темных оттенков, хоть и моды девятнадцатого века, костюм.
-Почему граф такой хмурый? - поинтересовался я у дворецкого, который по-прежнему был здесь. Наверное, уповал, что я передумаю двигать мебель и сам начну всем перезванивать.
-Он всегда был угрюмым, - ответил Энтони. - Вероятно, из-за болезни, которой он мучился всю жизнь. Я пришел в это поместье примерно за десять лет до смерти хозяина, и он всегда вел себя угрюмо. Он был довольно-таки скрытным. Да зачем рассказывать то, о чем вы давно знаете?
Да, я слышал кое-какие истории о родителях, но все они были противоречивые. Энтони называл моего отца смурым и молчаливым, а большинство стариков - чудовищно жестоким и распутным, и якобы таинственная болезнь стала ему карой за злодеяния. Миссис Трейси рассказывала и вовсе невероятные байки о том, что мой отец приударял за ней, когда Элисон была молоденькой красавицей. Конечно, полоумная старушка всё перепутала. Если за ней и ухаживал кто-то из Содзменов, то дедушка, более соответствующий ее возрасту, а не отец.
Старожилы Оак парка до сих пор огибают как можно дальше графский особняк, а завидев меня, переходят на другую сторону улицы. Маразм некоторых достиг такой степени, что они осеняют себя крестом и шепчут молитву, дабы "греховное дитя" (имеюсь в виду я) не причинило им вреда. В детстве я пытался исправить ситуацию, демонстрируя из себя образец вежливости и услужливости, но отношение жителей деревни не изменилось, и тогда я перестал обращать внимание на местное население. Люди тут живут по принципу: "каков отец, таков и сын", а о покойном графе ходили страшные слухи: он заманивал в поместье молодых девушек и юношей, а потом, после богопротивных ночных оргий, в лесу и на обочинах находили обезображенные трупы "гостей" Содзмена.
А я был уверен: все эти сплетни - результат зависти, а мой отец был совсем не таким. По версии Энтони, граф вел замкнутую жизнь и не хотел обзаводиться семьей, боясь, что жене будет уготована печальная участь слишком рано лишиться мужа. Но когда он встретил настоящую любовь, то вмиг забыл о тревогах, и тогда всё его существо заполнило волшебное, незнакомое доселе чувство к прекрасной Арабелле. Впоследствии она, конечно же, стала графиней Содзмен. Увы, его опасения оказались не напрасны: спустя несколько месяцев после рождения сына он скончался, оставив вдовой молодую жену, а меня - сиротой. Графиня, обезумев от горя, потеряла интерес ко всему, включая собственного ребенка. Все её мысли были лишь о покойном супруге, и спустя шесть лет непрерывных душевных страданий она умерла. Я её почти не видел, поскольку мать не проявляла ни малейшего интереса к воспитанию сына. Я не успел ни узнать её, ни запомнить, как она исчезла из моей жизни.
-Что вы делаете?! - испуганно воскликнул Энтони, когда я, взяв картину, зашагал вон из комнаты родителей. Может, он ужаснулся тому, что молодой хозяин решил избавиться от портрета - единственного, что осталось от прежних владельцев дома.
-Я собираюсь повесить картину в своей комнате, - невозмутимо ответил я, тем самым разбив предположения дворецкого.
Энтони не возразил и не поощрил мою идею, очевидно привыкнув за сегодняшний день к странностям. Я и сам себе удивлялся: мои предпочтения и желания менялись на глазах, я жаждал того, что вчера казалось неприемлемым. И хотя сегодня я повзрослел еще на год, обычно это ничего не значит: ведь каждый раз 22-го ноября я чувствую себя так же, как накануне. Неважно, что вчера я был моложе на год. Миропонимание не меняется в одночасье. По крайней мере, так должно быть. Впрочем, теперь я мог поспорить с этим утверждением. Всё меняется. Переворачивается с ног на голову буквально за минуту.
На ужин я вновь потребовал мясо, но поскольку стейк, зажаренный на завтрак, показался мне слишком маленьким, я решил лично проконтролировать дворецкого. "Проконтролировать" - сильно сказано. Я просто наблюдал, следил за тем, чтобы Энтони нарезал мяса не меньше, чем на три фунта, и не прибавлял слишком много огня. У меня слюнки текли при виде красной сочной мякоти, и я с трудом дождался того момента, когда повар убрал сковороду с плиты, а ужин перекочевал на тарелку.
Энтони изумленно наблюдал за мной, а я, схватив вилку и нож, наспех принялся кромсать куски мяса. Внутри вскипало недовольство от того, что лезвие оказалось слишком тупым, чтобы с легкостью резать полусырые стейки. А я был жутко голоден и плевать хотел на этикет.
-Черт! - пробурчал я и нервно отбросил приборы. Нож и вилка, со звоном отскочив от стола, грохнулись на пол. Дворецкий вздрогнул и с ужасом уставился на хозяина.
Как утром, я вгрызался в не прожаренное мясо, и с каждым кусочком ко мне возвращалось умиротворение, будто я насыщал не себя, а некоего злобного, дикого хищника, который, если его не покормят, примется за убийства. Но об этом я смог подумать, только закончив ужин. Я смел три фунта полусырого мяса подчистую, не оставив ни крошки. Это было так не похоже на меня прежнего! Во мне словно поселился кто-то чужой, некое инопланетное создание, жутко прожорливое и жадное. Мне обязательно нужно пройти клиническое обследование. Возможно, внутри меня засел вирус и теперь стремительно прогрессирует. Его необходимо выявить, потому что с любой болезнью легче справиться на начальной стадии. Итак, я принял решение хоть раз в жизни проявить беспокойство о здоровье... Может, завтра.
После ужина я поднялся в спальню, где в уголке ждал своего часа портрет покойных хозяев поместья. Вкрутив шуруп в стену, я повесил картину над кроватью, а сам устроился в кресло напротив. "Да, - подумал я, - тут портрету самое место".
Мои родители были прекрасной парой, а их союз оказался неподвластен даже смерти. После смерти супруга Арабелла думала о нем и осталась верна его памяти. Неужели такая любовь на самом деле существует? Верилось с трудом. Графу Содзмену повезло: он всё же успел познать счастье, прежде чем отправиться в могилу. Как бы он не боялся обречь будущую жену на вдовство, сложно не потерять голову от такой красоты, которой обладала моя мать.
Я смотрел на портрет и размышлял о родителях, когда в комнату зашел дворецкий для того, чтобы, во-первых, сообщить об очередном телефонном поздравлении от бывшей одноклассницы, с которой я виделся на торжестве Крептонов; во-вторых, пожелать спокойной ночи. Только вот сомневался я, что ночь будет мирной и тихой.
За окном стемнело. Производя перестановку в доме, я и не заметил, как быстро пролетел день. Энтони не счел необходимым напоминать о табу - он привык, что я не покидаю спальни в ночное время. Я тоже привык, но сегодня мой мозг работал как-то иначе. Я желал ломать все существующие правила. Или это не я, а тот, кто поселился внутри меня? Так или иначе, я понимал, что сегодня не усижу на месте. Если услышу шаги, то нарушу запрет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
