Читаем без скачивания Гвардейская кавалерия - Андрей Бондаренко

Он резко остановился.

— Что такое? — насторожился Михаил.

— Яхта…

— Ну, яхта. Симпатичная, конечно, надо признать. Длинная, метров шестнадцать-семнадцать. Узкая, низко-посаженная и безупречно-пропорциональная. Кха-кха…. Эстетичная штучка, спора нет.

— Это, друг мой Мишка, не просто — «яхта», — пояснил Ник. — А легендарная «Кошка».

— Иди ты! — восхитился Банкин. — Столько героических историй и цветастых баек слышал про эту славную посудину, и не сосчитать…. А вон тот длинноволосый сутулый тип в чёрных очках, жадно поедающий кашу прямо из большой кастрюли, получается, знаменитый капитан Куликов по прозвищу — «Одноухий»?

— Он самый. Шагаем…

— Привет, Серж, — подойдя к яхте, непринуждённо поздоровался Ник.

— О, мазуты береговые пожаловали, — обрадовался Куликов. — Молодцы, прямо к завтраку прибыли. Одобряю. Сейчас ложками обеспечу. А тарелок, извините, нет. Все перебились во время последнего весеннего шторма. А новые купить — недосуг.

— Значит, ты и есть — аргентинский резидент?

— Ага, только, так сказать, насквозь второстепенный. За главного у нас — Саня Крестовский. Он всеми делами шпионскими и заправляет. Вместе с женой Марией, понятное дело. А я — сугубо на подхвате. Подай-принеси, отвези-привези. Уже полтора года прохлаждаюсь в Аргентине. Скука смертная, честно говоря. Ни перестрелок тебе, ни погонь. Тьфу, да и только…. Ну, проходите на борт, мазуты. Проходите, не стесняйтесь. Сейчас перекусим, пару-тройку бутылочек винца разопьём, типа — за встречу. Серж Куэльо (это моё здешнее имечко), на весь Буэнос-Айрес славится своим гостеприимством…. А после этого, благословясь, отчалим. Благо, погода способствует. За трое суток, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, дочапаем…

Глава третья

Первая встреча

«Кошка», плавно меняя курс, начала постепенно приближаться к далёкой береговой линии. Вернее, к некоему широкому проливу (как решил Ник), расположенному между двумя низкими берегами.

Узкие светло-серые волны (с лёгким серебристым отливом), лениво и величественно разбегались — за кормой яхты — к незнакомым берегам, едва различимым в белёсой туманной дымке.

— Действительно, серебром отливает, — задумчиво вглядываясь в морскую даль, сообщил Банкин. — Тусклым-тусклым таким. Явно старинным. Кха-кха…. Или же оловом? Как в том знаменитом стихотворении, мол: — «Ураган остался за кормой. И молчит. Море — словно призрачное олово. Без обид…». А, кэп?

— Совершенно ничего, на мой частный вкус, необычного, — небрежно поправляя на длинном носу очки с затемнёнными стёклами, ухмыльнулся капитан Куликов. — Перед нами, господа патентованные шпионы, простирается — прямо по курсу — водная гладь, именуемая — «Рио де ла Плата». То бишь, в переводе с испанского языка, «Серебряная река», имеющая самую широкую в Мире дельту. Прошу, что называется, любить и жаловать…

«Да, изменился наш бравый шкипер за прошедшие годы», — машинально отметил Ник. — «Поседел весь — окончательно и бесповоротно. И разговаривать стал совсем по-другому — более вдумчиво и, так сказать, культурно. Никаких тебе «солёных» боцманских тирад. А ещё стал однозначно-скрытным: за время нашего совместного трёхдневного плавания так и не обмолвился ни единым словечком о том, чем занимался во время Второй мировой. Бывает, конечно…. Да и яхте его, безусловно, досталось: борта все облезлые, лет десять-одиннадцать уже некрашеные, щедро покрытые многочисленными неаккуратными заплатами и уродливыми вмятинами. Следы от пуль и осколков, надо думать…. И кот по палубе бродит совсем другой. Вернее, чёрно-белая кошка по кличке — «Маркиза». Видимо, буро-пегого Кукуся — по старости лет — пришлось списать на берег. Да, жизнь наша, жестянка неблагодарная…».

— Сергей Анатольевич, а ты про Айну и Сизого ничего не слышал? — спросил Ник. — Говорят, что они отчалили в Гватемалу?

— Отчалили. Ещё в самом начале 1941-года, — подтвердил Куликов. — Их мой коллега-Галкин туда доставил. Вместе с близняшками Афанасием и Мартой.

— А что с Айна? Поправилась?

— Наверное. Сердцеед Галкин, по крайней мере, мне про её неземную красоту — при встрече — все уши прожужжал. В 1942-ом году, в одном из баров Гаваны.

— Кэп, вы же должны нас с командиром проинструктировать, — напомнил дотошный Михаил. — Мол, как и что, кха-кха, в этой беспокойной Аргентине. Чего надо опасаться. И как себя правильно вести на городских улицах.

— Проинструктирую, мазуты береговые. Не вопрос, — лениво зевнув, пообещал Куликов. — Но не здесь же, в конце-то концов? На самом солнцепёке? Да и кофейку было бы неплохо выпить. За мной. Только сперва руль заклиню…

Они, покинув капитанский мостик, спустились по узкому трапу в кают-компанию (она же — личная спальня капитана «Кошки»).

Капитан, затратив порядка двадцати пяти минут, заварил кофе по старинному арабскому рецепту: в пузатой медной турке, помещённой в раскалённый мелкозернистый песок, нагретый на крохотной спиртовке.

Заварил, разлил по высоким фарфоровым чашечкам, а после этого поинтересовался:

— Никитон, тебе в кофе спиртику накапать? У меня, видишь ли, привычка такая…

— Капни. Лишним не будет.

— А юноше? Или же обойдётся? Мол, молод ещё?

— Дык, как же это? — возмутился Банкин. — Как финских полицейских мочить, так взрослый? Кха-кха…. А чуток алкоголя хлебнуть — годами не вышел? Дискриминация чистейшей воды. Откровенный произвол и гадкая «дедовщина». Я товарищу Мессингу обязательно нажалуюсь.

— Накапай, Серж, и ему, — благостно махнул рукой Ник. — Я сегодня добрый…. Ну, за нашу, кэп, неожиданную и судьбоносную встречу. Дай Бог, не последнюю, понятное дело…

Они, закусывая хрустящим овсяным печеньем, выпили по одной чашечке «алкогольного» кофе, по второй, по третьей.

После этого Куликов раскурил свою знаменитую чёрную трубку и, умело пуская к потолку кают-компании идеально-круглые кольца ароматного сизого дыма, прочитал маленькую просветительскую лекцию:

— Чтобы чувствовать себя в незнакомой стране безопасно и комфортно, надо попытаться — как можно быстрей — «понять» её. То бишь, пропитаться, если так можно выразиться, её «духом»…. Итак, в пошлой обывательской среде принято считать, что у Аргентины — пять знаковых символов: танго, мате, гаучо, великая Эвита Перрон и пампа. Спорное утверждение, честно говоря. Весьма и весьма спорное. Впрочем, начну по порядку…. Танго. Так себе танец, на мой частный и прямолинейный вкус. Танцуешь и ощущаешь при этом всё трепетное женское тело: колени, бёдра, грудь. Надо бы её, голубушку разгорячённую, (то бишь, партнёршу по танцу), тут же умыкнуть в укромное местечко и — по полной и расширенной программе. Ну, вы меня, конечно, понимаете…. Ан, нет. Нельзя. Танцуй, бродяга неприкаянный, дальше. Зрители, мать их растак, ещё пялятся. А у меня мужской орган, как назло, возбудился и, того и гляди, выпрыгнет из штанов. Тьфу, да и только. Маята одна и неудобство сплошное. Нет, братья и сёстры, танцуйте ваше хвалёное танго без меня…. И, вообще. Изначально танго, чтобы вы знали, являлся сугубо «мужским» танцем. Какие ещё шуточки? Чистую правду глаголю…. Дело было так. В конце девятнадцатого века десятки тысяч европейских эмигрантов прибывали в Буэнос-Айрес в поисках удачи, богатства, славы и счастья. Одинокие мужчины скучали по оставленным дома женщинам и, желая утешиться, проводили долгие вечера в здешних публичных домах. Ожидая своей очереди, (а с проститутками, как это и ни странно, наблюдался определённый дефицит), они танцевали друг с другом своеобразный медленный танец, полный страсти и желания, танец, напоминавший состязание за обладание женщиной. Ну, как аналогичные танцы у некоторых птиц, животных и насекомых. Глухари там всякие, тетерева, благородные олени, некоторые виды бабочек. Это уже позднее танго стали исполнять в сопровождении тягучих испанских и итальянских мелодий, смешанных с африканскими ритмами «кандомбе»…. Постепенно танго начали танцевать с женщинами, и танец тут же стал более сексуально-демонстративным и менее меланхоличным. Затем появились песни «танго», повествующие о глубоких и печальных чувствах: о тоске по Родине и любимым, о сердечных страданиях, о жуткой ревности и о предательствах вероломных женщин. Так что, не всё так гладко с этим самым танго. Вернее, с его «родословной». Плебейством голимым, на мой частный и капризный вкус, так и отдаёт…. Мате. Ещё одна классическая и глупая «запутка». Аргентинцы утверждают, что мате, мол, объединяет семью. Когда готовят мате, то все бросают свои дела, и семья — в полном составе — спешит к обеденному столу. Пью мате через специальные сосательные трубочки из маленьких полых тыквочек — и фанатеют. То бишь, балдеют и ловят кайф. Пьют и ловят. Пьют и ловят…. С чего, спрашивается? Ну, попробовал я пару-тройку раз этот без всякой меры разрекламированный мате — совершенно ничего особенного. Как говорится, ни в голове, ни в попе. А на вкус — обыкновенный второсортный зелёный чай. Мне в Китае и не такой доводилось пробовать. В том плане, что на порядок ароматнее и с гораздо более приятным послевкусием…. Гаучо. Это, вообще, какая-то откровенная насмешка природы. Да, когда-то давно гаучо, действительно, были…э-э-э, весьма достойными парнями. Только очень-очень давно. Из серии: — «Преданья старины глубокой…». Дело было так. Несколько веков тому назад в вольную аргентинскую пампу пришли жестокосердные и суровые испанцы…. Зачем, интересуетесь, они пришли? Естественно, в поисках золота и серебра. Значит, пришли и достаточно быстро уничтожили всех местных индейцев — и кечуа, и керанди. Ещё, для полного комплекта, перестреляли всех гуанако и страусов-нанду. А после этого завезли из Европы и выпустили в пампу всякий домашний скот. Но золота и серебра в Аргентине оказалось до обидного мало. И тогда разочарованные испанцы принялись — в массовом порядке — переселяться в Парагвай, Перу и Эквадор, где благородных металлов было не в пример больше. Часть лошадей, баранов, быков и коров они забрали с собой. А всех остальных бросили — на произвол Судьбы. Одичавший рогатый скот и лошади очень быстро размножались и чувствовали себя в пампе просто превосходно. Для всяких парнокопытных здесь — идеальная среда и климат, так сказать…. И тогда в пампу пришли бродяги — самых разных национальностей, бедные, как худые церковные крысы. Чтобы не умереть от голода, они отлавливали этих диких лошадей, буйволов, баранов и коров, а потом загоняли их на наспех огороженные территории. Так в Аргентине появились гасиенды и гаучо — вольная и свободолюбивая разновидность людей, не признающая общепринятые нормы, правила и устои. Мораль у гаучо проста и непритязательна: — «Мы были никому не нужны. Когда наши детишки пухли от голода, то нам никто не помог, все презрительно отвернулись. Мы всего добились сами, собственными руками, безо всякой помощи со стороны. Поэтому теперь мы ничего и никому не должны. Никому. И ничего. Пошли вы все в грязную и широкую задницу — с вашими законами, конституциями и прочим навороченным уродством. Мы живём, как хотим, и никто не имеет права — вмешиваться в нашу жизнь…». Так оно всё и было. Не спорю. Только, извините, в далёком-далёком Прошлом. То есть, очень много лет тому назад. Но с тех пор, увы, много воды утекло по извилистым руслам аргентинских рек и речушек. Очень много…. Сегодня почти вся плодородная земля в Аргентине поделена (не без помощи армейских и полицейских структур), между крупными латифундистами. Так что, гаучо нынче не разгуляться. Практически негде…. Есть, конечно, в аргентинской пампе несколько крупных стационарных лагерей, где до сих пор обитают эти вольные пастухи. Только всё это носит, так сказать, откровенно-декоративный характер. То бишь, сегодняшние гаучо являются, если смотреть горькой правде в глаза, низкопробными клоунами, развлекающими, в основном, богатых американских туристов. Ещё они изредка подрабатывают в массовках — на съёмках низкопробных голливудских вестернов. Жалка и печальна их Участь, короче говоря…. А, вот, Эвита Перрон и аргентинская пампа — это да. В том философском смысле, что весьма достойные символы. Весьма, весьма и весьма…. Эвита. Её огромные портреты сейчас красуются буквально-таки по всей стране — и в больших городах, и в крошечных провинциальных деревушках: в квартирах и гостиничных номерах, на стенах домов и на автобусах-троллейбусах, в правительственных учреждениях и на многочисленных прямоугольных щитах, установленных вдоль асфальтовых и просёлочных дорог. А ещё на сотнях тысяч мужских и женских тел — в виде тёмно-синих и изумрудно-зелёных татуировок…. Любимая фраза Эвы: — «Управлять страной — всё равно, что снимать фильм о Любви, где в главных ролях заняты один мужчина и одна женщина. Все остальные — лишь статисты…». Она родилась в бедной семье и с самого раннего детства мечтала о карьере актрисы. Ей удалось вскружить голову бедняге-Перрону, а потом наша Эвита вознеслась к вершинам Власти. Она регулярно (даже сейчас, будучи смертельно-больной), раздаёт беднякам деньги и вещи. Промышленно-финансовые олигархи, латифундисты и буржуазия ненавидят её — до острых желудочных колик. А Эвита все делала и делает им назло. Ненависть к ней со стороны высокомерной аргентинской аристократии, воистину, безмерна. Как же, Золушка-замарашка, неожиданно взлетевшая на самый Верх…. Я лично видел Эвиту Перрон с год назад — в столичном парке Ретиро, ещё до её болезни. Очень милая, симпатичная, скромная и душевная женщина. Натуральная «Мадонна во плоти». Вот…. Вернее, к моему огромному сожалению, была. Сейчас Эва умирает от рака желудка. Мучительно умирает. Говорят, что ей осталось жить — максимум полгода. А страну — по этому поводу — постепенно охватывает массовый психоз. Недавно на стене дома, что стоит напротив Президентского дворца, кто-то из хулиганствующих богатеев начертал: — «Да здравствует рак!». Бедняки же, наоборот, без устали молятся (и поодиночке, и многотысячными толпами), о выздоровлении своей Небесной принцессы. Практически по всей стране воздвигаются высокие алтари, на которых беспрерывно горят восковые свечи и стоят портреты Эвиты. Люди сутками простаивают перед ними на коленях, горячо молясь о чудесном спасении Эвы. А с наступлением вечерних сумерек портреты «Аргентинской Золушки» выносят из домов на свежий воздух, чтобы «она могла подышать» живительной прохладой, и тогда — то в одной, то в другой деревушке — жители видят вокруг ее головы сияющий нимб…. Говорят, что сейчас Эва весит всего тридцать три килограмма, но от неё — по личному распоряжению Хуана Перрона — скрывают, что болезнь неизлечима. Чтобы она не замечала ужасной потери веса, весы, которыми она регулярно пользуется, тайно переделаны так, что всегда показывают один и тот же вес, близкий к нормальному. Радиоприемники в Президентском дворце отключены. По всей стране жители знают о болезни Эвиты больше, чем она сама…. Знают и переживают. Да я и сам (чего, собственно, скрывать?), весь распереживался и извёлся. Даже душещипательный стишок сочинил по этому печальному и скорбному поводу. Слушайте, мазуты береговые…