Все это вспыхнуло в один миг, навалилось и погасло, ушло вдаль и растаяло в темноте. Но горница стала иным местом, сам воздух изменился. Рядом ощущалось присутствие кого-то другого, более сильного, чем три спящие причитальщицы. Зимобор оцепенел: его мысли и чувства умерли, тело не ощущало само себя, он весь был словно обнаженная душа, лицом к лицу с тремя иными существами, которые видят только душу и только с ней говорят, хочешь ты того или нет. И нет такого щита и покрова, которыми можно закрыться от их всепроникающих взоров. Его переполнял ужас перед своей беспомощностью, жуть перед потусторонним, прихода которого он здесь так неосторожно дождался, — и вместе с тем благоговение и восторг перед силой, вершащей судьбы. Они были словно три черные двери в темноте, каждую окружало чуть заметное пламенное сияние, и было ясно, что внутри этого очерка — не пустота, а такая наполненность, что ее невозможно охватить глазом. Он был перед ней ничто, его могло раздавить одно присутствие этой силы — но не давило, потому что любой человек так или иначе живет рядом с ней, внутри нее и ее же носит в себе от рождения до смерти.
Три тени сошлись вместе у ложа мертвого князя. Была третья и последняя ночь — ночь окончательного исхода души. Три тени пели, без голоса и без слов, их песня была в чем-то схожа с унылыми песнопениями старух причитальщиц, но настолько же выше и прекраснее их, насколько созвездие Вещих Вил выше трех сизых светлячков.
...Долго пряли нить Небесные Пряхи, но и ей пришел конец... Старуха тянула нить, Мать мотала на веретено, но настал срок, взяла Дева железные ножницы, отрезала золотую нить, освободила душу от тела... Теперь смотана пряжа, натянуты нити на ткацкий стан, снует проворный челнок — ткут Вещие Вилы рубаху для души, ибо прежняя одежда лежит недвижна и безгласна и не может более служить ей... Омоют Вещие Вилы рубашку в колодце Макоши, развесят на солнечном луче, выбелят белыми облаками. И пойдет душа в чистой одежде по радужному мосту, что ведет в Ирий, там увидит дедов и бабок, там увидит лицо Вечного Отца, сияющее ярче солнца...
Из черных пятен постепенно выступали три женские фигуры в черных одеждах, под широкими покрывалами, на которых играли звездные искры. Первая — сгорбленная старуха — бойко двигала челноком, вторая — рослая, крепкая, как женщина в расцвете сил, — сматывала готовую ткань, а третья — стройная и гибкая, как звонкая молодая березка, — стояла с железными ножницами в руках, чтобы раскроить ткань, сотканную из нити жизни. Ножницы блестели так остро и больно, что хотелось зажмуриться, но Зимобор не знал, открыты ли у него вообще глаза или закрыты, — ранящий блеск притягивал, и не смотреть на него было нельзя.
Ножницы щелкали, три Вещие Вилы склонились головами над работой, сшивая рубашку. И, наблюдая за этим, Зимобор, наконец, осознал, что с отцом у него нет отныне ничего общего. Отец теперь во власти вил, и к потомкам он сойдет теперь разве что частым дождичком, как пели старухи. А все, что привязывало его к земной жизни, окончено и отрезано безвозвратно.
Вот Старуха сгорбленной тенью скользнула к окну, ступила на белое полотенце и шагнула прямо туда, в свет своего созвездия. За нею последовала Мать, и луч начал меркнуть. Неслышная песнь затухала, сам воздух делался теплее и плотнее, действительность постепенно обретала привычные очертания. Звездный мир отступал, как вода, оставляя живого человека на берегу обыденности...
Легкая стройная тень Девы проплыла к окну, но задержалась и вдруг обернулась к Зимобору. По его лицу скользнул невидимый, но ощутимый взгляд, повеяло ландышем — запах был свежий, сладкий, прохладный, тревожащий и манящий.
— О чем грустишь, ясный сокол? — прозвучал прямо в ушах нежный шепот, и мягкое дуновение, как бесплотная, но теплая рука, ласково коснулось щеки. — Отец твой хорошо свой век прожил, рубаха его души вышла белая и гладкая, и в Ирии не придется ему стыдиться узлов и пятен. И не чужие его там ждут, а предки и родичи, деды и бабки, пир ему приготовили, и не простой, а свадебный. Невеста его — лебедь белая, краса ненаглядная. Нет там болезни и старости, нет тоски и печали, только юность цветущая и радость несказанная до конца времен. О чем грустишь?
— О себе, — честно ответил Зимобор.
Он не знал, произнес эти слова вслух или скорее подумал, но та сущность, что говорила с ним, читала прямо в душе. Это была сама судьба, общая для всего людского рода, но своя для каждого.
— Отец умер, своего наследника не назвал. Я — мужчина, а сестра старше и родом знатнее, ее мать — верховная жрица, а я же на святилище Макоши дружину не поведу! Не хочу над отцовской могилой с единокровными сестрой и братом воевать, а добром они не уступят.
— Хочешь — я тебя сделаю смоленским князем, — легко пообещала темнота, и парящие звездные искры задорно мигнули. Кроме этого звездного блеска, он не видел ничего, но голос был так звонок и нежен, навевал образ такой красоты и прелести, что захватывало дух и все тяжелые мысли исчезали.
— Раздора в роду не хочу и своей кровной родне вреда не пожелаю, — тихо ответил Зимобор.
Когда тебя спрашивает такой собеседник, надо очень и очень хорошо подумать, прежде чем отвечать.
— Как скажешь, так и будет, — невидимо улыбнулась звездная бездна. — С древних веков обычай ведется: о чем спор зайдет, то поединком делят. Вызови на поединок того, кто не хочет признать тебя. Если вызовется быть тебе соперником младший брат, выходи на бой без тревоги — победа будет твоя. А сестра от поединка откажется — значит, опять твоя победа.
— Нет, она упряма. — Зимобор покачал головой. — Так просто не откажется. Она потребует сиротского права[15] и выставит против меня своего человека, варяга. А это боец крепкий!
— Сиротское право? — Вила усмехнулась. — А ты на это ответишь перед всем народом: «Кривичи, если за вас выйдет сражаться варяг, кто же будет вами править?».
— А если она потребует, чтобы меня закопали по пояс в землю, и выйдет сражаться сама? Она это может!
— А тогда ты скажешь: «Кривичи, у вас много врагов, но ни один из них не позволит закопать себя в землю еще до битвы». Что она ответит на это? И что ответит тебе народ?
Зимобор улыбнулся: Дева Судьбы давала очень умные советы.
— Пока я с тобой, ничего не бойся, — шепнула звездная тьма. — Полюбился ты мне — я все для тебя сделаю, весь белый свет к твоим ногам положу. Полюбишь меня?
Теплое мягкое дуновение снова тронуло лицо, нежно коснулось губ, как поцелуй невидимой тени. На миг вспыхнуло ощущение немыслимого блаженства, разлилось по жилам, наполнило до корней волос и растворилось в крови, растаяло, как кубок драгоценного вина, вдруг вылитый в широкую реку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
