Читаем без скачивания Долг (Приказы не обсуждаются) - Гера Фотич

— Папа, тебе плохо? Прости!

Но в этот момент он услышал голос женщины:

— Да, мы с дочкой ездили в редакцию журнала и встречались с его владельцем. Он считает мои снимки очень перспективными и готов перезаключить контракт на более выгодных условиях. Тебе же всё равно как мы живём. Тебя не заботят ни мои интересы, ни дочкины. Почему у твоих ровесников уже есть дома на Лазурном побережье? Они летают в Монако поиграть в казино, посмотреть последние коллекции от Кутюр. А ты что-то бубнишь о международной обстановке, о своей незапятнанной репутации. Ручки боишься замарать? Так вот я не боюсь. Пусть все на меня глядят и платят денежки. Правда, доча? Ребёнок одобрительно кивал головкой с аккуратно приглаженными волосиками.

Бойдов не слышал, как закончилась речь женщины. Он повернулся к дочке и, взяв её за предплечья, с ужасом в душе спросил:

— Ты всё знала? — и после того как девочка молча потупилась, переспросил, — ты знала всё с самого начала?

— Я ей сказала, что это наш секрет. Подарок папе! — донеслось издали.

Слёзы навернулись на глаза Игоря. Всё оказалось в сплошном тумане: обстановка в квартире, эта женщина, девочка в его руках. Он уже не закрывал глаза и уши. Он просто ничего не слышал и не видел. Как за последнее спасенье в этом океане горечи и безнадёжности, он ухватился за две тростинки — нежные ручонки своей дочери такие тёплые и родные.

В тот же миг далёким эхом откуда-то, с песчаного берега, где задыхаясь от свежего морского воздуха вздрагивала в конвульсиях рыба, он услышал звук колокольчика переходящий в голосок ребёнка:

— Отпусти меня, отпусти! Ты плохой! Мама мне больно. Я хочу к Вилли! Пусти, я хочу к Вилли…Он хороший! Он всегда дарит подарки…

Глава 12. Вилинский

Владимир Вилинский волок к себе в кабинет на третьем этаже «двоих из ларца». Он тянул их за плечи, подёргивая то одного, то другого. Не давая им встать на обе ноги, обрести равновесие. Ему нравилось волохать их по деревянному скрипучему коридору, заставляя спотыкаться и подхватывая, когда они начинали падать. Ему хотелось, чтобы они почувствовали, что и на их кожаную крутизну обвешанную золотыми цепями есть управа. И эта, начавшаяся волна беспредела, рождённая неконтролируемой демократией, имеет свои границы.

Владимир вспоминал, сколько же он перетаскал такой тяжести за тридцать лет службы. Правда, раньше, когда он был участковым, кабинет его находился на втором этаже. Время было совсем другое. Милицию уважали. Можно было зайти в пивной бар, где была драка или грабёж, показать пальцем на посетителей и сказать, чтобы они пошли с ним. Не было случая, чтобы кто-то отказался. Шли гуськом за Вилинским по проспекту, дорогу переходили, где положено, и снова шли прямо до отделения. А бабульки, видя этакую процессию, кулачками бледными вслед грозили:

— Так их, Владимир Борисович, разберитесь с прохвостами!

Смешно, что через пять лет законы останутся те же. Люди, как их не знали, так и не будут знать. Но слушаться никто не будет! Не то, что не придут, кружкой с пивом запустят в представителя власти. Перестройка! Надо будет машину вызывать да ещё постовых, которых останется только два! Раньше их было двадцать.

Смешная будет складываться ситуация: милиционеров не будет, а кадры будут рапортовать, что всё в порядке. Выяснится, что для хороших показателей в работе, кадры перед новым годом будут сокращать вакансии и докладывать, что все штатные единицы заполнены. Вот и дозаполняются: вместо двадцати — два! И так везде.

Но большим начальникам тогда уже будет не до службы. Они будут продавать звания, покупать себе регалии, строить коттеджи, дружить с ворами! Они поймут, что если о них не заботится государство, значит, они должны о себе позаботиться сами. Будут арестовываться прокуратурой, потом выпускаться и продолжать наживаться.

Сам Владимир считал себя добрым. Наверно так и было. Люди к нему шли постоянно со своими бедами. Разных возрастов. И не боясь, советовали обращаться к Велинскому своим близким и друзьям.

Он в очередной раз поддёрнул задержанных. У одного из них из-за пазухи выпала книжка в знакомом переплёте.

— Опять «Улицы разбитых фонарей», — подумал Вилинский. Это испортило ему настроение.

Был один человек на земле, которого Владимир ненавидел больше, чем самого матёрого вора, чем закоренелого убийцу. Это был сотрудник Кировского районного отдела милиции по фамилии то ли Кивинов, то ли Пиминов.

— Продажная тварь! — говорил о нем Владимир, — все оперские секреты выдал предатель. Как гнида, втёрся в наши ряды, разузнал всё и книжку написал. Продал за понюшку табаку. Решил денег срубить на оперских ловушках. Ребята копили годами. Передавали как военную тайну молодым. Для кого писал скот? Не для своих. Свои — и так знали. Для подонков писал, убийц и насильников. Им помог. Не операм. Денег срубил и службу бросил! Взять бы, да ему этим разбитым фонарём по башке. Сволочь!

Эти мысли расстраивали Вилинского. Он пнул ногой выпавшую книжонку, и со злостью дёрнул за плечи одного, а затем другого бандюка. Так что они чуть носом не клюнули в деревянную ступеньку. Выпадавшие двухсотграммовые цепи в очередной раз пытались соскользнуть с головы то одного, то другого, но в последний миг взлетали по очереди вверх и били то по носу, то по глазам своих владельцев. Всю дорогу они молчали. И когда в кабинете сели напротив Володи, тот, что постарше, укоризненно спросил:

— Зачем унижаешь, гражданин начальник? Что барыги в коридоре подумают? В стране то демократия наступила. Или нет?

«Барыгами» они называли бизнесменов, на шее которых пытались построить собственное благополучие.

— Какой я тебе гражданин? — отозвался Вилинский, — я вам обоим товарищ. И вы мне сейчас, по-товарищески, расскажете, как и чем живёте. Ведь товарищей обманывать нехорошо! А вот когда в камеру сядете, тогда я вам буду гражданин. И сможете врать сколько угодно. Закон позволяет! Усвоили?

Вилинскому было уже за пятьдесят. Но он был крепок телом и духом, что позволяло ему не задумываться о пенсии, которую он давно уже заслужил. С каждым годом становилось работать всё труднее. Количество указаний увеличивалось. Каждое последующее тупее предыдущего. Новое, не отменяло старое. Часто противореча друг другу. Исполнять их постепенно становилось некому — сотрудники уходили! Бумажная бюрократия похоронила под собой живую работу. Раскрывать преступления некогда, а они становились всё более изощрёнными.

А прокуратура тут как тут — почему плохо работаете? Подрабатываете? Взятки берёте? В тюрьму!

Когда, вдруг, со всех сторон начинали валиться неприятности, Вилинскому хотелось бросить всё и уйти на заслуженный отдых.

— Но как? — думал он, — как я могу бросить этих птенцов, сидящих в окопах. Едва оперившихся.

Они представлялись ему сумасбродными психами, размахивающими тупыми деревянными палками вместо мечей. Орущими, что есть мочи. Надрывающими свои вылезающие от натуги пупки, скрипящие от напряжения, неокрепшие мышцы и голосовые связки. Разгоняющими, лихим безумным сумасшествием, неотступно сгущающуюся вокруг, зловонную тьму. Непрерывно поглощающую, и переваривающую всё живое. Что превращает мужчин в подонков, женщин в шлюх и проституток, детей в наркоманов.

И только на этом осветленном островке, где со свистом мелькают их самодельные деревянные орудия, и звучат исступленные надрывные голоса, люди остаются жить нормальной человеческой жизнью.

Ему до слёз было жалко этих честных пацанов. И он не мог позволить себе бросить свою, когда-то полученную по наследству, деревянную палку, и со всей силы дубасил окружающее зло. Продолжая вопить вместе с ними, что есть мочи, стараясь не отставать. Пытаясь из последних сил переложить на свои, уже не молодые, плечи, хотя бы часть их нелёгкой оперской доли.

Глава 13. Однокашник

Бойдов написал заявление об уходе, и сразу улетел в Россию, не дождавшись согласия руководства и перерасчёта. Он знал порядок увольнения, и заранее понимал, что, нарушив его, навсегда распрощается с дипломатической карьерой. Но не мог иначе. Каждый день, проведённый в Канаде, теперь был для него убийственным. Уже в аэропорту он начал пить виски, а когда садился в самолёт, его чуть не вернули обратно. Посмотрев на дипломатический паспорт, с укоризной проводили в бизнес-класс. Проходя в салон, и укладываясь на широкое раздвинутое кресло, Игорь с усмешкой подумал, что в последний раз пользуется этой льготой и надо бы выспаться напоследок.

Погода в Ленинграде была такая же, как в Сент-Джонсе. Только вокруг была грязь. Грязные машины, замусоренные тротуары, загаженные, собачьим дерьмом, газоны. Бойдов ощущал на душе то же самое. И как от этого избавиться он не знал. Пить больше не хотелось. Во рту ещё стоял привкус виски. Игорь решил сразу заехать домой, посмотреть, вдруг квартира пустует. Очередное разочарование его не удивило. Он договорился, что квартиросъемщики съедут через неделю и позвонил в квартиру напротив, где жил его бывший однокашник. Звонил долго и уже собирался уйти, но в этот момент дверь отворилась, и на пороге в майке-алкоголичке и семейных трусах появился Сезон.