Читаем без скачивания Стеклянный крест - Валерий Алексеев

Я постучался, деловитое тюканье машинки прекратилось, и до боли знакомый мне голос произнес:

– Подождите минутку.

Ну, уж это дудки. Распахнув дверь, я решительно вошел в комнату, обставленную казенной мебелью: у правой стены – ряд металлических стульев с красными пластиковыми сиденьями и спинками, у левой – двухтумбовый письменный стол, за которым сидел мой приятель. Одет он был официально, как у себя в ССОДе: в отлично сшитом костюмчике с золотистым отливом, при белой сорочке и бронзовом галстуке, волосы его были аккуратно подстрижены под скобку, как во времена нашей с ним школьной молодости. Не отрывая глаз от листка, только что вынутого из каретки, Гарик негромко проговорил:

– Вам же было сказано, подождите в коридоре.

Точно так он держался у себя в ССОДе, где судьба нас свела через одиннадцать лет после окончания школы по довольно странному поводу: мне пришло приглашение почитать лекции в Кёльнском университете, где, как выяснилось, знали мои статьи. Приглашение было прислано почему-то через ССОД и оказалось на столе у Гарика. Гарик преуспел за эти одиннадцать лет: он ходил весь в дакроне и перстнях (их у него было три штуки, и все массивные, купеческие: один с рубином, другой с печаткой, третий я уж не помню с чем), он беспрерывно ездил в "краткосрачки" по экзотическим странам, в чем и видел свое призвание, а московскую свою работу называл столоверчением – в смысле, верчением за столом. Приглашение на мое имя очень его уязвило. Он бы мог положить его под сукно и позабыть, но нет: ему потребовалось вновь увидеть меня воочию и убедиться в своем преимуществе. Гарик не поленился мне позвонить, вызвал к себе, подивился моему кандидатству – и затем несколько лет морочил мне голову, обещая что-то сделать и как-то обойти пресловутый "конкурс фотографий". Прямо он о моей внешности не говорил, все многозначительными обиняками: "Сам понимаешь, это будет непросто. Нет, лучше тебе лично к нам не являться, сам понимаешь, почему. Жаль, что ты не в передовых рядах, это тебя бы только украсило, но теперь уж не поправишь, будем работать с тем материалом, который есть". Я знал цену этим обещаниям и не очень-то рвался в Кельн, но через год после приглашения в моей жизни появилась Анюта, она сразу и навсегда уверовала в Гарика и в его безграничную власть. Вот так и сложилось, что, палец о палец для нас не ударив, Гарик имел все основания считать себя благодетелем нашего семейства – и уверен был, что каждое его посещение превращает нашу жизнь в праздник. "Мой жизненный принцип – дамьята, датта, даядхвам. Знаешь ли ты, лингвист, что сие означает? Делайте добро, приносите дары, в долг не берите".

Я уселся на пластиковый стул, закинул ногу на ногу и стал ждать. Гарик видел меня и не мог не узнать, но вниманием одаривать не спешил. Набычась, выпятив темные губы и сложив небогатый лоб в толстые складки, он делал вид, что усердно изучает свое рукоделие, – то есть вел себя как настоящий маньяк. Проверять анкеты и подшивать документы – это он классически умел, написать же что-нибудь от себя (за исключением автобиографии) – на это Гарик был неспособен. Наконец мне наскучило за ним наблюдать, и я сказал:

– А я думал, ты в Германии.

Гарик поднял голову, посмотрел на меня сизыми, как бы задымленными глазами и, скупо улыбнувшись, промолвил:

– А, привет, сколько лет, сколько зим. Ты что-то спросил?

– Я думал, что ты в Германии.

– В какой Германии? – осведомился Гарик. – Ах, в Германии, в стране твоих грез. Пустое это все, нет никакой Германии, можешь мне верить. Что решил заглянуть – это хорошо, здравое решение, просто на тебя не похоже. Значит, что-то есть на душе. Ну, какие проблемы? Что печет, что тревожит?

– Да все нормально, – ответил я. – Проходил мимо – и зашел. Думал, здесь контора.

– Контора? – с деланным недоумением переспросил Гарик. – Не понимаю, старик, что ты имеешь в виду.

– Послушай, перестань ерничать, – рассердился я. – А не то я встану и дам тебе в ухо.

Не таков был, однако же, Гарик, чтоб его можно было этим пронять.

– Дашь мне в ухо? – издевательским тоном проговорил он. – Патология какая-то. Видите ли, он мне даст, но только в ухо. А если я так не умею? Удивляюсь я ИМ, – он поднял глаза к потолку, – по какому принципу отбирают. Разве что по уму.

Нет, на этом уровне мне от него ничего не добиться. Я пожалел, что пустил Гарика в клинч: в контактном бою он был меня сильнее.

– Атеист? – помолчав, спросил Гарик. – Или уже перекинулся?

Я отрицательно покачал головой: нет, не перекинулся. Не был, не участвовал, не имею.

– Слава труду, – сказал Гарик, – хоть один нормальный человек попался. А то приходят, понимаешь, богоискатели. Значит, так. Слушай сюда внимательно и принимай к сведению.

Я напрягся. Змеиная душа Гарика затаилась с юных лет, добиться от него живого слова было очень трудно, о вакууме, о летающих тарелках и о полтергейстах он готов был толковать целыми сутками, но на серьезные вопросы отвечал уклончиво или глумливо, с цыганским перебором: "Что ты, что ты, что ты, что ты..“. Но сейчас он, похоже, не придурялся.

– Первое, – сказал Гарик, положив обе руки с растопыренными пальцами на стол. – Хочу тебя поздравить, ты попал в струю, тебя, как и меня, отобрали. Зачем, с какой целью – ИМ лучше знать, кому ИМ – вопрос преждевременный, в нужную минуту ОНИ себя предъявят. Как видишь, поставлено здесь все капитально, на широкую ногу. Говоря вчерне, задействованы очень серьезные, глубинные силы. С этим ясно?

Я разочарованно молчал. Многозначительность его слов свидетельствовала, что он сам растерян и не понимает почти ничего.

– Второе, – похлопывая ладонями по столу, продолжал Гарик, реакции моей он не чувствовал, что возьмешь с душевнобольного. – Будут тебе навязывать старческие идейки – решительно отметай, ты обязан держаться на высоте современных мировоззренческих представлений. С этим тоже ясно?

Я мог бы спросить, перед кем я обязан, но решил не прерывать.

– Третье, – вдохновленный моим молчанием, говорил Гарик. – Держаться на нравственной высоте, не давать воли воображению и скотским инстинктам. Не дергайся, ты прекрасно знаешь, о чем я толкую. Здесь у нас как в аквариуме, все видно насквозь. Не мельтешат ли у твоих дверей разные голенькие фантомашки? Вот видишь, а споришь. Далее. Не приходило ли тебе в голову, что их и подпускают к тебе специально, чтобы проверить на биологизм? Ах, приходило. Ну, молодец, молодец. Здесь как в электронной игре "Супер-Марио", слышал? Давить их надо безжалостно, давить и растирать, иначе до цели не доберешься. Видал, что происходит вокруг? Сплошное соитие, пуналуальный брак, мать-перемать, прямо как озверели. Устроили себе, понимаете, семейные сандуны.

Я вынужден был признать некоторую поступательность его рассуждений. Впрочем, сделал я это молча, чтобы не возбуждать его административный восторг.

– Так вот, и в связи с этим – четвертое, – хлопнув руками по столу в окончательный раз, сказал Гарик. – Надо формировать нравственно здоровое ядро. ОНИ и начинать-то боятся, потому что в кругу таких говнюков не знают, на кого опереться. Главное – помнить ежеминутно, что ОНИ все о тебе знают. Запятнав себя недостойным поведением, ты бросаешь тень и на меня. Все мы тянем здесь общую лямку, надо больше думать о товарищах – и меньше о случках на глазах у мироздания. Возникнут сомнения, чрезвычайные обстоятельства – не колеблясь прямо ко мне. Новичков направлять сюда же, по возможности без промедления, чтоб они не успели нахлебаться. Вопросы будут?

– Будут, – ответил я и не без удовольствия отметил, что по брюзгливому лицу Гарика промелькнула тень тревоги. – Первый: а почему, собственно, ты? Кто тебя назначил?

– Обстоятельства назначили, дорогуша, – с облегчением ответил Гарик. – Нравственную выдержку, по состоянию на сегодняшний день, проявил один только я. Не исключено, конечно, что ядро сколотить не удастся. Но тогда, извини, можно будет сделать вывод, что вы все вокруг меня представляете, так сказать, фоновую группу.

Наглость этого маньяка не знала пределов.

– Больше вопросов нет, – сказал я и поднялся.

– Как это нет? – добродушно ухмыльнулся Гарик. – Первый был, а второго нет? Спрашивай, не стесняйся.

Я подошел к двери, приоткрыл ее, остановился на пороге, обернулся. Гарик смотрел на меня с широкой улыбкой, обнажив свои белые и золотые зубы. Внезапная мысль заставила меня содрогнуться.

– Да, кстати, – изменившимся голосом проговорил я, – ты мою Анюту здесь не видел?

– Твою Анюту? – ликуя, переспросил Гарик. – Это Птунчика, что ли? С ума ты сошел, что ей здесь делать? Будешь звонить – привет от меня передай. Так и скажи: "Дядя Гарий Борисович целует тебя в обе жопки".

Скрипнув зубами, я стерпел, но дал себе слово, что это в последний раз. Я душевнобольной – и не обязан больше терпеть.