Всей толпой собравшиеся вышли к воротам и широко распахнули их, давая душе умершего путь на волю. С окна сняли рушник с поминальными узорами, отнесли на жальник и повязали на бдын – столб на кургане князя Доброгнева, отца Володыни. Так уж вышло, что из четверых мужчин последних поколений семьи только он один погиб и был погребен в родных местах. На том завершился поминальный пир; душа молодого князя покинула земной мир, оставшимся пора было думать, как жить дальше.
Еще через день Свенельд со своей дружиной уехал в Киев: убедившись, что в Коростене все мирно, он должен был теперь как можно скорее справить собственную свадьбу и вернуться уже с молодой женой, в качестве нового князя деревлян. Все понимали, что именно так и будет, и даже старая княгиня приободрилась, надеясь на скорую встречу с любимой дочерью, которая останется с ней навсегда и, наверное, еще порадует одинокую женщину рождением долгожданных внуков. Предславу Свенельд на прощание обнимал, утешал, обещал, что он и его отец ее не оставят, уговаривал держаться и обещал прислать за ней людей, когда придет пора ехать в Киев на свадьбу. Старейшины намекали ему, что неплохо бы справить свадьбу здесь, в Коростене, но Свенельд ссылался на старинный обычай, по которому невесту возят к жениху, а не наоборот. На самом деле, как подозревала Предслава, он не хотел привозить Людомилу на родину, пока та не стала еще его женой. Весь в отца, Свенельд был смел, но осторожен и предусмотрителен. А может, сам Ольг ему так приказал.
Предславе он тоже предлагал ехать в Киев уже сейчас, вместе с ним, но она отказалась. Бросить деревлян, потерявших князя и оставшихся сиротами?! Неужели и она, их мать, покинет племя, пока некому его передать?! Молодая вдова более-менее оправилась, взяла себя в руки и снова принялась за дела: разве мало ей приходилось заменять мужа во время его бесконечных походов? Разве мало она отдавала распоряжений и даже разбирала тяжбы между родами, опираясь на совет старейшин и мудрость Рулава? В душе она даже положила себе считать, что Володыня просто ушел в очередной поход. Пока она будет думать, что он вернется… на первых порах это поможет держаться, а со временем она привыкнет жить вовсе без него.
Вот только сам Володыня не радовался ее смирению и не желал уходить. В первую же ночь после отъезда Свенельда Предслава увидела… его. На ларе с выпуклой крышкой горел светильник, и Предслава, разбуженная тихим шепотом, сразу увидела того, кого раньше только слышала. И вскрикнула, различив темную фигуру возле лежанки, лицо с чертами Володыни. Это был он, но настолько мрачный, что казался совсем другим существом.
При жизни Володыня был легким, веселым, даже легкомысленным человеком. В случае каких-то неприятностей он предпочитал махнуть на них рукой, а если они все же не отставали, его довольно красивое лицо с ясными чертами, обрамленное русой кудрявой бородкой, принимало обиженное выражение, как у ребенка, у которого не ладится игра. Но ни разу Предслава не видела у него такого сумрачного лица, такого тяжелого взгляда исподлобья.
– Зачем ты… опять… пришел? – едва владея собой, пролепетала она. Голос из тьмы она еще могла считать мороком, но теперь ночной гость наяву был перед ней. – Или тебя из белого света проводили не по чести? Или мало даров погребальных поднесли?
Хоронили Володыню родичи: Свенельд и Унебор, и Предслава верила, что они все сделали как надо. Даже посмертную спутницу подобрали, из самых красивых молодых полонянок, захваченных на Суле! Так чего ему не хватает?
– Я ведь отпустила тебя. Отчего ты не идешь своей дорогой?
– Не могу уйти, жену молодую покинув, род не продолжив, – непривычно низким голосом отвечал он, и его взгляд жег Предславу, будто уголь, так что хотелось закрыться рукавом. От его присутствия ей было так тяжело, точно на сердце лежал ледяной камень: от этого камня по жилам растекался холод, было трудно дышать.
– Уходи. – Предслава сжала в ладони солонокрес. – Мне не нужно тебя больше. я знаю: от мертвых мужей доброго семени не бывает, если родятся дети от таких, как ты, то не живут долго и матерям добра не приносят. Уж не дала нам Макошь при жизни детей, теперь не надо.
– Не желаешь ты роду моему продолжения! Хочешь землю деревлянскую своему брату Свенельду отдать, Ольгову семени? Мало того, что он с твоим отчимом деда моего Мстислава погубил, стрыя Борислава, отца моего! Теперь вся Деревлянь его роду достанется, а мы, Мстиславичи, сгинем, будто и не было нас! На тебя вина за гибель рода моего ляжет!
– Уходи! – закрывая лицо ладонями, чтобы не видеть этого сумрачного, такого знакомого и такого изменившегося образа, молила Предслава. – Не мучь, не томи меня!
– Неужели любви в сердце твоем вовсе не осталось? – с грустью взывал он. – Покинула ты меня, будто лебедушка малых детушек-лебедяточек. Одна сыра-земля меня теперь приголубит, одна Мара, Темная Мать, любовью согреет – да холодна любовь ее, будто вода Забыть-реки…
– Что же ты на берегу-то задержался? – Предслава отняла руки от лица. – Скажи, почему уйти не можешь, я помогу.
– Потому не могу, что нужна ты мне, березка моя белая. Любовь к тебе не пускает меня со света белого, не могу из рода уйти, продолжения ему не дав. Как смогут все деды наши возродиться, если я нового ростка на нашем корне старом не выращу?
– Нет, уходи, нет! – упрашивала Предслава, одолевая лихорадочную дрожь, смесь отвращения и какого-то болезненного возбуждения.
Наутро она позвала волхву Творяну, мудрейшую женщину Коростеня, и все ей рассказала. Та покачала головой и принялась за дело: притащила целый ворох сушеной полыни, дедовника, обложила ими дом, окурила дымом горящих трав Предславу и прохаживалась посолонь вокруг осиротевшей лежанки, приговаривая:
– Как по берегу лукоморью летел змей по поморью, молода княгиня им прельщалася, от тоски по князе убивалася, белизна ее умалялася, сердце тоской наполнялося, боялась, змей прилетит, ее обольстит. Тебя, змей, не боюсь, Перуну-батюшке поклонюсь. Как мертвому из земли не вставать, так тебе ко мне не летать, утробы моей не распалять, а сердцу моему не тосковать. Заговором я заговариваю, каменным тыном огораживаю, пеленой Макошиной покрываю…
Теперь каждую ночь то Творяна, то Лебедяна, то еще кто-то из волхвов бдительно нес дозор, прохаживаясь вокруг княжьей избы и постукивая в кудес, чтобы созвать своих духов-помощников и тоже поставить на стражу. Но это мерное постукивание лишь усиливало тоску и тревогу Предславы, вместо того чтобы успокаивать; казалось, она слышит шаги незримого существа, идущего за ней, все ближе и ближе…
Заговоры и дым волшебных трав помогли всего на несколько дней, а потом змей явился снова. Так продолжалось ночь от ночи. Никто, кроме Предславы, не видел и не слышал ночного гостя, но ей он не давал покоя. Она потеряла сон, худела, бледнела, не могла есть, и даже днем ей теперь везде мерещилось знакомое сумрачное лицо, спутанные густые кудри, стоявшие на голове шапкой. Если ей и удавалось заснуть, то тяжелые, давящие сны высасывали последние остатки сил вместо того, чтобы взбадривать. Ей теперь казалось, что это она сама застряла посреди Велесовой тропы между Явью и Навью и что лучше бы ей было идти по этой тропе до конца, коли не получается вернуться к обычной жизни. Неужели все вдовы переживают такое?
Глава 3
Ладожанин Воята прибыл в Коростень с самой простой целью – отвезти княгиню Предславу в Киев на свадьбу брата. Князь Ольг рассудил, что в это тяжелое время ей будет приятно увидеть рядом кого-то из материнской родни, способного поддержать ее. Рулав должен был остаться в Коростене за старшего, пока не прибудет новый князь с женой. Появление этих двоих мужчин и впрямь принесло Предславе заметное облегчение: рядом с ней теперь были люди, готовые и защитить, и посоветовать, любящие ее и не зависимые от местных сил. В особенности это относилось к Вояте.
За разговорами они засиделись долго, но в конце концов даже Предслава успокоилась и начала зевать в ладонь. Опомнившись, что гости с дороги, она разбранила себя и приказала всем укладываться спать. Но назад в гридницу Рулав и Воята не пошли: узнав, с чем здесь довелось столкнуться княгине, оба дружно выразили желание остаться и охранять ее от посещений мертвеца.
– Бабы не помогли, может, мы справимся. – Подмигнув ей, Воята вынул меч из ножен, и франкская сталь с особыми черными узорами сверкнула в свете огня. – У порога положу – авось не перейдет, хрен косорылый.
И Предслава даже слегка улыбнулась, услышав такое величание своего загадочного потустороннего гостя. Тем более что Воята выразился еще жестче и тем словно дал ей понять, что трепетать в благоговейном страхе тут не обязательно.
