молча взял со стола одну из папок, полистал ее, затем положил на прежнее место и сказал: — Все дело в том, что Топхэт может действительно являться подставой. Мои подозрения основываются на следующих фактах из его досье.
И Нолан начал рассказывать о содержимом первой папки, датированной 1951–1956 годами, в частности о том, что в те годы у Топхэта родился сын, который через три месяца заболел серьезной, трудноизлечимой болезнью. Спасти ребенка могла тогда только сложная операция. Но денег на ее проведение у Топхэта не хватило, и он вынужден был обратиться за материальной помощью к своему резиденту генералу Склярову. Тот, естественно, запросил Центр о выделении 400 долларов на лечение. Однако руководство ГРУ Генштаба отказало ему в этой просьбе.
— Он что, сам рассказывал вам лично десять лет назад? — поддел и без того рассерженного Нолана его подчиненный Мэнли.
— Мы узнали об этом через своих людей в Военно-штабном комитете и через них же предложили прооперировать сына Топхэта в нью-йоркской клинике, но при условии, если он согласится оказать Америке некоторые услуги. Но он не пошел на это. Сын же без надлежащего оперативного лечения вскоре умер. Через два года, когда родился второй сын, к Топхэту на официальных приемах не раз подходили под разными предлогами наши сотрудники и намекали ему о том, что поскольку сын родился в Америке, то он и его семья могут на законном основании получить американское гражданство. Однако Топхэт категорически отверг тогда наши предложения. Для сковывания его разведывательной деятельности мы за ним установили плотное наружное наблюдение и создали ему невыносимые условия для работы. Подключилась к этому и полиция. Его машину останавливали на улицах Нью-Йорка и требовали документы для проверки, а на стоянке у представительства СССР на Парк-авеню, 680 стали наклеивать на стекла машины квитанции о штрафе за якобы неправильную парковку.
— Нервы у Топхэта в конце концов не выдержали, — продолжал Нолан, — и незадолго до окончания срока своей командировки он обратился к офицеру службы безопасности при Военно-штабном комитете подполковнику Гинзбургу с просьбой оградить его от неправомерных действий копов. Посоветовавшись с мистером Гувером, мы дали добро на прекращение таких незаконных акций. Все, что я сообщил вам сейчас, свидетельствует о том, что Поляков в те годы не шел ни на какие контакты с нами. А теперь вдруг он сам напрашивается на сотрудничество и заверяет нас, что готов идти с нами до конца…
Нолан долго смотрел молча на задумавшихся Мори и Мэнли, потом, откинувшись на спинку кресла, спросил:
— Но неужели и после всего этого, что я сейчас сообщил, у вас не возникает подозрений в том, что Топхэт — скорее всего, подстава советской разведки? Смотрите, что получается: в первой командировке он был недоступен для нас, не шел ни на какие контакты. Потом уехал в Москву, поработал там три года и вернулся к нам уже в качестве резидента нелегальной разведки. Два года он никак не проявлял себя, мы, со своей стороны, тоже не выказывали своего интереса к нему. А теперь, когда до окончания его второй командировки осталось полгода, он, видя, что мы не обращаем на него внимания, начал сам искать подходы к нам. Меня больше всего удивляет и остается непостижимым то обстоятельство, что человек, прошедший войну с Германией, награжденный двумя боевыми орденами, идет добровольно на прямое сотрудничество с нами. Я могу еще как-то понять, когда кто-то из советских граждан изменяет Родине ради денег. Что касается Топхэта, то для оправдания его поступка я не вижу достаточных и убедительных причин. А посему нам нужна сейчас полная гарантия того, что он, возвратившись в Москву, не доложит своему начальству об успешном внедрении в ФБР. Поэтому, повторяю, нам надо выяснить, что могло стать побудительным мотивом его перехода на нашу сторону. Другой задачей вашей беседы должно стать раскрытие с его помощью состава резидентур ГРУ и КГБ в Нью-Йорке и Вашингтоне. И если он раскроет это, то у нас появится возможность руками Топхэта сводить на нет все усилия самой опасной для США советской разведки. Если Топхэт назовет вам хотя бы несколько человек, то шансы на доверие к нему у нас увеличатся. Можете так и сказать ему.
Терпеливо выслушав монолог Нолана, первым опять откликнулся Дэвид Мэнли:
— Я полагаю, что нам нужно взять с собой подслушивающее устройство и установить его под крышкой стола. А то чего доброго вы, как и мистер Энглтон, не поверите потом при докладе о результатах нашей беседы.
— Не надо ехидничать, Дэвид, — живо откликнулся Нолан. — Да, Энглтон отличается крайней подозрительностью к русским и категорически не верит перебежчикам из СССР. Возможно, он и прав, считая их всех подставой. Как прав он и в том, что предавший один раз — предаст еще много раз. А что касается установки слухового контроля, то я поддерживаю твое предложение. Запись беседы мы доложим потом Гуверу. — Нолан посмотрел на часы, потер щеки ладонями и громко воскликнул: — Все, господа, получайте спецтехнику и поезжайте на решающую встречу с Топхэтом.
Воскресенье, 26 ноября, отель «Камерун»
Мэнли и Мори приехали в отель заблаговременно, чтобы до прихода Топхэта установить под крышкой стола подслушивающее устройство. Сделав дело, седовласый Мори отошел к окну и стал выстукивать по стеклу костяшками пальцев случайно припомнившийся ему мотив. Когда минутная стрелка часов перескочила за десять часов, Дэвид Мэнли запаниковал:
— Так где же наш подопечный, мистер Мори? Может быть, он перепутал этаж?
В этот момент дверь приоткрылась и в номер заглянул Топхэт. Раскрыв дверь пошире, он (обратился к стоявшему у окна Мори: — Можно к вам, мистер Джон?
Мори быстро повернулся, сердитое лицо его мгновенно подобрело. Подойдя к Топхэту, он пожал ему руку и вежливо произнес:
— Проходите, пожалуйста, к столу и присаживайтесь на любое место.
— Благодарю вас.
Заметив робкий вопросительный взгляд Топхэта, направленный на сидевшего в большом мягком кресле незнакомца, Мори пояснил:
— Не беспокойтесь, это мой коллега Дэвид… Прошу вас, Дэвид, тоже присаживаться к столу.
Мэнли поднялся из кресла и сел напротив Полякова.
Положив руку на плечо Топхэту, Джон с доверчивыми нотками в голосе спросил:
— Ваши часы показывают правильное время?
Поляков посмотрел на стрелки своих золотых и, догадавшись, почему был задан вопрос, спокойно ответил:
— Вы, я вижу, недовольны моим опозданием. Извините, но я пришел в отель без десяти десять и ждал вас, как условились, в холле. Но не дождался и вот решил подняться на девятый этаж, чтобы проверить себя, может, я неправильно понял место
