Я был единственным её слушателем — и хоть она не верила в мою благосклонность, всё же посвящала меня в тайны своих неровных закорючек.
«Все последующие часы вплоть до её похорон были, пожалуй, самым странным временем в его жизни. Точнее безвременьем. Оказалось, что просто так умереть нельзя: для признания смерти и для проведения похорон нужно было обойти уйму мест. Он ходил по ним в полузабытье, в полусне. Подписывал бумаги, слал телеграммы родственникам — из которых приехала лишь мамина сестра, разговаривал с какими-то людьми.
Последняя ночь была самой ужасной. Они проводили её втроём: Алексей, мать и тётя Света. В чёрной одежде, сгорбленная — тётя Света словно и была воплощением смерти, которая является за людьми. Забившись в угол, на самый край дивана, она сидела и водила глазами из стороны в сторону. Алексей сидел в кресле у противоположной стены и вглядывался в ромб на ковре. Тёмно-красный при свете дня, он был сейчас совершенно тёмен, но всё же выделялся на ещё более тёмном фоне. Он словно плыл по комнате, плыл, не двигаясь с места, он скручивался в рулоны и расправлялся тут же, превращался в круг — из круга в овал, а из овала в колонну, выраставшую посередине комнаты. Порой он попросту исчезал, но тогда становилось совсем страшно — почему-то будучи зримым, не давал страху прорваться извне всей своей ужасающей обречённостью.
— Я заснуть постараюсь, — сказал Алексей, поднимаясь и протискиваясь между стеной и гробом.
— Поспи, — бормотнула ему тётка.
Он ушёл в другую комнату, лёг на кровать, но заснуть в ту ночь так и не смог. Лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Когда стало светать, поднялся».
Она замолчала, нервно вздохнула и вдруг посмотрела на меня. Я был серьёзен. Это её взбодрило.
— Ну как… пока? — спросила она.
— Ничё, — покивал я головой. — Трогательно.
Слово «трогательно» её не понравилось. Она нахмурилась и продолжила:
«Людей на похоронах собралось немного: было несколько человек с маминой работы и три-четыре соседки. Пришёл и отец.
Он тогда не женился ещё во второй раз, сильно пил и представлял из себя зрелище жалкое: какое-то облезлое, сморщенное существо с глазами навыкате. Алексею он сказал самое глупое, что только можно было придумать:
— Крепись, сынок, крепись.
С маминой работы выделили автобус — обшарпанный «Пазик», на нём и везли гроб на кладбище. Стояла жара, ни единого облачка на небе и ни единого дуновения ветра. Все нещадно потели.
Он нёс гроб на правом плече, впереди. Рядом шёл отец, а позади ещё два мужика. Мать была тяжёлой. Алексей не ожидал, что она будет тяжёлой настолько, что хотелось просто выскользнуть из-под гроба.
У ямы что-то вроде прощальной речи сказал отец. Речь состояла из одних лишь всхлипываний и хрюканий. Потом все прощались с мамой. Он, отец и тётя Света поцеловали её в лоб, остальные прощались недвижимо и молча. Стали забивать гвозди. Он забил целых два у своего угла. Один вошёл вроде бы нормально, а вот второй — неудачно. Поначалу он вовсе не хотел заходить в дерево, Алексей вколотил его всё же — гвоздь вошёл, но криво и наверняка вылез с обратной стороны. «А вдруг прямо ей в плечо», — подумал он с ужасом.
Гроб опускали на верёвках. Отец с мужиками опустили плавно, а вот Алексей — с лёгким гулом. Он смутился, поджал губы, окинул всех лихорадочным взглядом, но него никто не смотрел. Все тянулись к куче грунта, чтобы кинуть по горсти в могилу.
«Что за глупость», — думал Алексей, наклоняясь за своей горстью. «Как будто все рады, быстрей засыпать готовы».
Его собственная горсть глухо шмякнулась о крышку и разбросала земляные брызги во все стороны. Два кладбищенских могильщика принялись закидывать яму лопатами.
— Лёш, — спрашивал его по дороге к автобусу отец. — Тебе сейчас сколько лет?
— Догадайся, — глухо отозвался он.
— Двадцать шесть, нет?
— Двадцать шесть.
— Ё-моё, уже двадцать шесть!
Поминки были скромные. Все молча пережёвывали пищу и старались не смотреть друг на друга.
— Хорошая была женщина, — говорила одна из старух. — Проходит мимо тебя — всегда поздоровается.
— Старшая сестра — это же мать почти! — слышался голос тёти Светы. — Меня мать так не воспитывала, как она. Стирала всё с меня, следила за мной как могла…
— Ответственная, трудолюбивая, — добавлял какой-то мужик. — Мы вместе пять лет работали, всегда на неё положиться можно было!»
— И вот тут я застряла, — сказала она, опуская исписанные листы. — Не знаю, как закончить. Помоги.
Я задумался.
— Я бы закончил так, — сказал через пару минут. — Все напиваются, расходятся, и какой-нибудь мужик говорит — пусть тёте Свете: «Что ты понимаешь в смерти, дура!»
Она помолчала, а потом сказала задумчиво:
— Зря я тебе это читала.
Я и сам знал, что зря.
ПСИХОАНАЛИЗ КАК ОН ЕСТЬ
Секретарь доктора встретила меня дежурной, но весьма доброжелательной улыбкой. Мы поздоровались. Я нервничал, но старался держать себя в руках.
— Господин Ковальчук? — спросила она.
— Да, это я.
— Генрих Альбертович ждёт вас. Пройдёмте.
Я зашагал вслед за ней по небольшому коридору с морскими пейзажами, развешанными на стенах. Коридор упирался в красивую, покрытую чёрным лаком дверь. На стене над дверью была приделана фигурка ангела.
— Генрих Альбертович! — приоткрыла дверь секретарь. — К вам пациент.
— Да, да, пусть заходит, — донёсся густой, бархатный голос психоаналитика.
Я переступил порог заботливо приоткрытой секретарём двери и вошёл в кабинет.
— Валентин Тимофеевич, — приветствовал меня рукопожатием доктор.
— Генрих Альбертович, — ответил я на рукопожатие.
Он оказался серьёзным представительным мужчиной за пятьдесят в затемнённых очках и с окладистой седой бородой.
— Присаживайтесь, — предложил он мне. — Прежде чем начать, я сделаю некоторые записи для карточки пациента. Ваш возраст?
— Тридцать четыре.
— Образование?
— Высшее.
— Профессия?
— Менеджер.
— В какой сфере?
— Торговля автомобилями.
— Семейное положение?
— Холост. Точнее сказать в разводе.
— Как давно?
— Три месяца.
— Раньше обращались к психоаналитикам?
— Нет. Это первый раз.
Доктор удовлетворённо покивал головой и, закончив писать на бланке, откинулся на спинку кресла.
— Итак, Валентин Тимофеевич, на что жалуетесь?
В очередной раз на меня нахлынула волна скованности.
— Депрессия, — ответил я. — Тяжёлая депрессия. Плюс… некоторые проблемы в сексуальной сфере.
— Какие именно?
Я собрался с духом и выдохнул:
— Неприязнь к сексу. Не получаю от него никакого удовольствия, но при этом постоянно о нём думаю. Когда оказываюсь рядом с женщиной, испытываю тошнотворное чувство отторжения. Никаких явных причин к этому не вижу.
Генрих Альбертович покивал головой и, немного подумав, сказал:
— Мы поступим так. На сегодняшнем сеансе я постараюсь выявить причину вашего состояния и наметить пути для его преодоления. По окончании сеанса я сообщу вам, какие действия намерен предпринять по отношению к вам в дальнейшем, сколько времени займёт ваше лечение и некоторые особенности его осуществления. Если таковые особенности будут иметь место, — улыбнулся он.
Я постарался улыбнуться в ответ. Вышло это несколько коряво.
— Ну а теперь, — продолжил доктор, — я прошу ваш переместиться на кушетку, снять пиджак, расслабиться. И мы немного побеседуем.
— Почему вы развелись с женой? — задал доктор вопрос.
Вопрос этот я ждал. Именно в разводе, как мне казалось, психоаналитик и будет искать причины моего неадекватного состояния. Хотя развод… Что развод, он не имел ко всему этому никакого отношения. Депрессия и сексуальная неудовлетворённость преследовали меня и раньше. Задолго до того, как я познакомился с Оксаной.
— Мы не любили друг друга. Были совершенно разными. Даже трудно сказать, почему мы решили пожениться. К тому же у неё имелись лесбийские наклонности.
— Вот как! Опишите её.
— Она высокая черноволосая девушка. Симпатичная, но вряд ли её можно назвать красавицей. Спортивное телосложение, карие глаза, улыбчивая.
— Это был ваш первый брак?
— Официальный — да.
— Были неофициальные?
— Да, в студенческие годы я жил с одной девушкой. Это была в большей степени дружба, чем любовь и привязанность.
— Как звали ту девушку?
— Её звали Алёна.
— Как она выглядела?
— Она была рыженькой, веснушчатой девушкой. Хрупкого телосложения.
— Вы лишились девственности с ней?
— Нет, девственности я лишился в школе.
— Каким образом?
