Читаем без скачивания Клуб одноногих - Светлана Тремасова

Ерунда! Полная ерунда! Все эти теории никуда не годятся! Нельзя убежать, закрыться, отгородиться глухой стеной от того, что живет в тебе, кричит и томится, как в клетке. Страхи – маленькие зверьки, порожденные в моменты болезненных столкновений с окружающим миром. И невозможно от них отвернуться – они постоянно напоминают о себе и питаются новыми: на проходящую мимо собаку тут же рычит пес, испугавший нас в детстве, и скулит страх, запертый нами когда-то… у каждого свой зверинец…

Одно понимала Лили: «я другая…» Но – какая?

Опухоль спала, но мама продолжала молчать, и врачи не могли объяснить, почему, предполагали, что это у нее такое проявление нервного шока. Хотя она всеми силами пыталась им сказать (писала на бумаге, мычала и тыкала пальцем), что лежать больше не хочет и уйдет домой, ее не выписывали и не отпускали. Но на человека в состоянии шока она вовсе не была похожа, язык тоже не имел признаков парализованного объекта, двигался как живой, однако свою прямую функцию не выполнял. Тогда мама сама стала писать Лили записки о том, что нужно сделать дома, и когда в одной из записок она написала «поменять покрывала», Лили с готовностью поняла это буквально и купила новую ткань, и сменила старые серо-буро-коричневые немаркие покрывала на бежевые с растительным орнаментом, а также заменила клеенку с кухонного стола на желто-оранжевую скатерть, на кухне появились прозрачные, цвета весеннего салата, занавески и некоторые другие мелочи.

Неожиданно Лили стало спокойно: она неторопливо, в своем, найденном теперь, органичном для нее размеренном и плавном ритме делала все, что надо, и не беда, если что-то забывала – без труда нагоняла упущенное, и уже без надрыва, без страха, без истерики. Она с удивлением прислушивалась к этому новому ритму внутри себя и удивлялась, что, делая все, что и прежде, под эту новую музыку она не только не напрягается, но, наоборот, напряжение, которое въелось в каждую ее клеточку за долгие годы, пока она боялась, ошибалась, искала и сопротивлялась, теперь ослабевает, отпускает. Лили танцевала. И слушая теперь себя, она понимала, что все, что было раньше, было чем-то странным, непонятным, неизвестно откуда взявшимся, и что это была вовсе не она, потому что на самом-то деле она, Лили, оказывается, совсем другая…

Когда мама, наконец, заговорила, выписалась и появилась дома, первый ее возглас был: «Это ты чего тут наделала?» Вскоре прежние покрывала, занавески и клеенка постепенно вернулись на свои места. Шахматы и покер отменились сами собой – теперь сынуля вновь изредка играл с бабушкой в лото или дурака. В дом вернулся прежний миропорядок.

Вечером, уже лежа в постели и разглядывая стену возле кровати, Лили пожалела, что не поменяла обои, пока мама была в больнице, – уж их-то никто бы не смог вернуть обратно. По серому фону были пущены крупные зеленые листья и мелкие бледные цветки. Лили казалось, что она в корзине, жесткие прутья которой обложили внутри сорванной зеленью, а сверху накрыли платочком – белым потолком. Она снова чувствовала себя здесь рыбой, пойманной рыбой без воды.

С той самой ночи у Лили начался жесточайший невроз. Как только она ложилась в постель, у нее начинало бешено колотиться сердце. И ничто не могло его успокоить, можно было только тихо сидеть в темноте. Лили пыталась читать, но ничего не понимала из прочитанного, возвращалась вновь и вновь к началу, перечитывала и снова не помнила, о чем это было. Часам к двум ночи эта неясная безумная тревога из сердца перебиралась в желудок, и к горлу подкатывала тошнота, тогда Лили вообще никак не могла найти спокойного положения… часа в четыре утра ее рвало, она умывалась и только после этого засыпала на пару часов. Вставать приходилось, чтобы отправить сынулю в школу, больше в течение дня заснуть она не могла.

Лили пробовала пить снотворное, но сердце не утихало, а в голове при этом появлялось ощущение, похожее на скрежет – будто что-то там упорно отторгало массированный напор химических элементов, призванных насильственно усыпить восставший, устроивший «голодовку» мозг. И элементы, несущие насильственное расслабление, постепенно растворялись, таяли где-то там, на полпути, так и не достигнув той зоны, на которой они могли бы осуществить свое воздействие.

Так продолжалось несколько дней. Реальный мир обрушился на Лили всей своей воплощенной вещественной красотой и стал сжимать ее в своих тисках. Он лишил ее единственного источника энергии для существования и что-то требовал взамен за возвращение к материнскому лону Хаоса. Но что?

Лили тщетно пыталась попасть к неврологу. Она знала, что и не нужно к нему попадать, важен процесс: приход в поликлинику и время, которое можно провести в раздумьях с самой собой, сидя в коридоре в полудреме, как та полусонная бабушка, похожая на персонаж из мультфильма. И вот в один день, когда Лили просидела там особенно долго и шла уже домой, она поняла, что домой ей не хочется, и решила дойти до Рождественской и пройти по ней с другого конца улицы.

В центре города развернулось строительство нового комплекса, и Рождественская теперь заканчивается посреди города, там, где ее пересекает старый пятиэтажный дом, который постоянно достраивали и достроили так, что улица выходит на другую через арку этого дома. И вот Лили вошла в арку и увидела куцую, уже свою родную улицу, и остановилась. Слева вдоль дома к ней подходила кудрявая белокурая женщина… Наталья Андреевна? – спросила себя Лили и шагнула ей навстречу.

– Здравствуйте, вы Наталья Андреевна?

– Да, – и приподняв брови, и слегка склонив голову, одним взглядом задала Лили встречный вопрос.

И Лили рассказала, что знает она ее из своего сна, и рассказала ей тот сон, где ее обливали водой, а потом обнимали деревянные люди…

Потом они пошли к Наталье Андреевне и заварили тот самый чай, который как раз по дороге зачем-то купила Лили.

Наталья Андреевна посадила Лили на стул, долго держала ладонь у спины, там, где начинается шея, и потом возле затылка. Лили закрыла глаза и почувствовала, что в ней плещут волны неведомого океана. Она увидела, как волны выбросили на отмель рыбу, но оказалось, что это птица, упавшая, раскинувшая крылья, уставшая бороться со стихией.

– Это там ты – как рыба в воде, а здесь ты должна быть как птица, – сказала Наталья Андреевна. – Жизнь требует от тебя иного воплощения. Ты должна воплотиться здесь так же, как воплощаешься там. Как там ты сумела стать рыбой, так здесь ты должна стать птицей. И если ты этого не сделаешь, то очень скоро погибнешь.

– Но как и что я должна воплотить?

– Послушай себя. Скорее всего – твои страхи, как правило, в них скрыт источник энергии. Вскроешь их – будешь жить.

В снах Лили часто попадала в один и тот же город. В этом городе была самая солнечная и самая широкая улица-площадь, покрытая брусчаткой, по ней местные жители и приезжие гуляли, как по набережной. Улица заканчивалась железнодорожным вокзалом, большой железнодорожной развязкой, и если спускаться по ее левой стороне, то на углу там будет клумба с цветами, с краю которой старый железнодорожник часто втыкает штыковую саперную лопату. Рядом у него подсобное помещение, и клумбу он засаживает и ухаживает за ней сам. Может быть, он здесь и живет, в этом подсобном помещении, потому что встретить его там можно всегда. А если идти по правой стороне, то придешь к зданию вокзала. Поездов здесь много. И каждый житель города наверняка знаком хотя бы с одним железнодорожником. И Лили знает одного машиниста тепловоза, он ее сосед.

Двухэтажный дом, в котором, быть может, Лили живет, находится на другой улице. Дорога и тротуары здесь тоже мощеные, и улица довольно широкая, потому что это тоже одна из улиц «старого города». Здесь только двухэтажные дома. Прямо у дома Лили стоит небольшой памятник печальному клоуну.

Здесь есть музыкальная школа, через небольшую площадку напротив ее входа растет большой дуб, которому несколько сотен лет. Если свернуть за угол школы направо и спуститься вниз, то на другой стороне улицы будет тянуться долгая железная ограда, и за углом в ней выломано несколько прутьев, а несколько погнуто. Здесь можно пройти прямо на старое кладбище с растресканными плитами, поколотыми столбиками – последняя роскошь забытых княжеских фамилий, похороненных на территории некогда стоявшего здесь монастыря. Забором кладбище соединили с парковой зоной. Огромный парк на холмах. Только небольшую его часть занимают типовые аттракционы и развлечения, а дальше вокруг – дремучий лесопарк, с одной стороны слегка облагороженный, с дорожками для велосипедов и прогулок, а с другой – дикий, с обломками заброшенной часовни и кладбищем. Дикие дорожки парка могут вывести, кажется, в самые неожиданные места, и, наверное, многие местные жители таким образом укорачивают пеший путь, вместо того чтобы в окружную ехать на автобусе. Но официальный вход и выход из парка только один, остальное – выломанные прутья. Потому и неожиданным становится, когда из этого леса – взобравшись на пригорок, миновав ограду, поднимаясь все выше и выше, – вдруг попадаешь в центр самого современного и благоустроенного района, к светящимся рекламам, многоэтажкам и оживленному шоссе. Каждый раз удивляешься и, обернувшись, не понимаешь, как сюда попал – никаких следов леса за спиной как будто уже нет.