— Господин, она здесь!
Увидев отца, Тия поразилась тому, как он выглядит. Писец Анхор всегда выходил из дома не иначе как в парадном наряде: тяжелом парике, белоснежной гофрированной одежде, с ожерельем из покрытых темно-синей глазурью фаянсовых бус и посохом в руках. Сейчас на нем не было парика, одежда, перепачканная илом, выглядела неопрятно.
Он схватил дочь за руку, чуть выше локтя, причем так крепко, что она едва не вскрикнула от боли.
— Где ты была?!
Лицо Анхора было искажено от злости, а глаза горели, как раскаленные угли. Никогда прежде Тия не видела отца в таком состоянии: что бы ни случалось, он умел хранить надменное спокойствие, свойственное мудрым и гордым чиновникам.
— Я решила прогуляться и заблудилась, — прошептала девочка.
Губы отца задрожали от гнева.
— Не лги! Ты была не одна!
Тия поняла, что он знает правду. Наверное, ему рассказала Харуя. Девочка зажмурилась, почувствовав страх за судьбу Тамита. Пусть отец делает с ней что хочет, она не назовет имени своего друга. Только поможет ли это?
Анхор не стал выяснять подробности при свидетелях. Он отвел дочь домой и поручил ее заботам женщин. Мать столь сильно переволновалась и была так напугана, что не стала бранить Тию. Пусть Анхор сам решает судьбу дочери. Любое решение главы семейства окажется справедливым.
Улучив минутку, Харуя шепнула девочке:
— Твой отец все знает! Я молчала, проболтался тот мальчик, которого побил твой друг. Он сам пришел в наш дом и все рассказал.
Хетес! Конечно, это он! Тия закрыла глаза. Все пропало. Отец наверняка сделает так, чтобы она никогда больше не увиделась с Тамитом!
Девочка не спала всю ночь. Тия вертелась в постели; ей казалось, будто она лежит не на мягких простынях, а на раскаленных углях.
Утром Тия явилась к отцу, поникшая, с бледным, будто присыпанным пеплом лицом.
Анхор долго сверлил ослушницу взглядом, потом тяжело произнес:
— Ты лгала мне и матери. Ты валялась в грязи.
— Я не валялась в грязи, — робко возразила Тия и посмотрела на свое белое платье.
— Я говорю о другой грязи. О той, которую не смоешь водой. С одной стороны, она не видна, с другой — ее заметит каждый, кто узнает, что дочь писца водит дружбу с простолюдинами. — И добавил с досадой: — Не думал, что ты способна совершить такую глупость! Удивляюсь, как этот мальчишка посмел с тобой заговорить! Неужели рожденный на болотах не знает своего места?
Взгляд девочки был полон непонимания.
— Разве люди не имеют права желать чего-то большего, чем то, что им дано от рождения?
— Речь не о нем, а о тебе. Ил удобряет наши поля, но нам не приходит в голову мазать им лицо!
По щекам Тии побежали горячие слезы.
— Многие считают меня суровым, — устало заметил Анхор. — На самом деле жесток не я, а жизнь. Я просто делаю то, для чего предназначен, что требуют наши обычаи. Сегодня этим людям будет приказано сняться с места и отправиться вниз по реке.
Девочка сложила руки в умоляющем жесте.
— Не надо, отец! Я больше не буду встречаться с этим мальчиком!
Анхор усмехнулся, и Тия впервые заметила, какие холодные у него глаза. Вероятно, когда-то они были яркими, однако время стерло краски, и теперь глаза казались бесцветными. Девочка догадывалась, почему другие люди боятся ее отца. В нем таилась беспощадная, равнодушная сила. Он хорошо изучил окружающий мир и понимал, чем живут человеческие сердца. Занимая в мире определенное место, Анхор знал, чего от него ждут боги, царь, номарх, и был слишком ничтожен перед Вечностью, чтобы пытаться добиться своей цели иными средствами, как это делали миллионы других смертных.
— Я тебе не верю. За одним ослушанием следует другое — и так до бесконечности. Юные склонны тянуться к запретному. Пройдет время, ты повзрослеешь и поумнеешь, а до той поры лучше обезопасить тебя от неразумных поступков. Эти люди найдут другое место обитания — им не привыкать.
Дочь писца стояла, опустив голову и свесив руки вдоль тела. Ее терзала мысль о том, что друг может подумать, будто это она не выдержала и все рассказала отцу.
Вспоминая о днях, проведенных с Тамитом, Тия понимала, что это было лучшее время в ее пока еще недолгой жизни. А еще девочка почувствовала, что именно сегодня закончилось ее детство.
На следующий день на болота явились три рослых суровых нубийца с палками в руках и приказали жителям деревни собрать тростниковые хижины и навсегда покинуть окрестности
Эффе. Люди болот привыкли повиноваться, они хорошо знали, что те, чьи тела блестят от пота, должны слушаться тех, чья кожа лоснится от ароматного масла.
Шеду первым догадался, почему их прогоняют с насиженного места, и подозвал к себе сына. Мальчик ждал, что его отругают и накажут, и очень удивился, когда отец спокойно произнес:
— Я все понимаю.
Тамит замер, не зная, что сказать. Шеду помолчал, будто что- то обдумывая, а после паузы промолвил:
— Я слышал, что судьбу нельзя обогнать. Она всегда опережает человека хотя бы на полшага. Глядя на тебя, я могу сказать, что это означает. В твоей душе горит мятежный огонь: возможно, когда-то он станет причиной пожара, от которого тебе придется спасаться, или превратится в факел, который будет освещать твой путь. Я дам тебе одну вещь, которая должна тебя защитить. Я собирался сделать это позже, но теперь понимаю: поскольку никому не ведомо, что случится завтра, мне нельзя больше ждать!
— Что это за вещь? — с любопытством спросил мальчик.
— Сейчас узнаешь.
Отец ушел и вскоре вернулся со свертком, к которому прилипла земля. Он развернул ткань, и Тамит увидел искусно сделанную пектораль[1]. Металл ярко сверкнул, и мальчик понял, что вещь сделана из чистого золота.
— Откуда она у тебя? Разве простые люди носят такие украшения? — недоверчиво произнес Тамит.
— Нет.
— Значит, она чужая?
— Не совсем. Я ее нашел. Это случилось спустя год после смерти твоей матери. — Шеду осторожно дотронулся до украшения, и в его голосе прозвучала боль воспоминаний: — Я знал, что боги не напрасно забрали Аби, что ей хорошо там, куда мы все когда-нибудь попадем, и, тем не менее, не находил себе места. Но в тот день я обрел покой и новые силы для того, чтобы продолжать жить.
Тамит молчал. Вещь была дорогая, необычная, красивая, однако он не мог понять, каким образом она могла утешить отца.
— Я хочу, чтобы ты взял ее себе, — сказал мужчина.
— Ты даришь ее мне?
— Она твоя.
— Я должен ее носить?
— Не надо. Это знак принадлежности к высшему миру. Будет лучше, если ты спрячешь пектораль. Люди могут подумать, что ты ее украл. Просто если ты когда-нибудь пожелаешь изменить свою жизнь, эта вещь может тебе пригодиться.
