«Истинным источником трений» между Востоком и Западом служило «насильственное и противоестественное разделение Европы». Договоренности «круглого стола» призваны сыграть роль «водораздела» — «если польский эксперимент окажется удачным, то, возможно, и другие страны пойдут по этому пути».
Президент торжественно обещал, что в случае дальнейших политических и экономических польских реформ Америка станет расширять торговлю и предоставлять новые кредиты. Джон Сунуну хотел было назвать это доктриной Буша, но Скоукрофт категорически возразил: дело президентов — заниматься политикой, а уж другие пусть называют доктрины их именами. И в окружении президента новый принцип окрестили хамтрамкской концепцией. Спустя несколько недель Скоукрофт предсказал в кулуарах, что со временем Буш, возможно, применит аналогичную концепцию оказания материальной помощи в зависимости от успеха реформ и к Советскому Союзу…
В начале мая Бейкер готовился к своему первому визиту в Москву и к первой личной встрече с Горбачевым. Он решил, что настала пора заявить о себе как о главном представителе президента в вопросах отношений с Советами.
В четверг, 4 мая, выступая в Центре стратегических и международных исследований в Вашингтоне, он публично высказал свои опасения, о которых вот уже два месяца твердил в Овальном кабинете: человечество могло обвинить Соединенные Штаты «в проявлении пассивности перед лицом гигантских стратегических преобразований в мире». Во избежание этого необходимо снова и снова «подвергать тестированию» практическое воплощение Советами их «нового мышления».
Не вызывало сомнений, какая группа вопросов в первую очередь подпадала под концепцию «тестирования» в 1989 году. Это был круг сложных проблем — региональные конфликты. Советы уже прекратили военную оккупацию Афганистана. В других регионах еще оставались. По словам Бейкера, они «демонстрировали стремление, скорее, решить проблему, чем усугубить». Кремль использовал свое влияние для того, чтобы добиться вывода вьетнамских войск из Камбоджи и прекращения затяжных, не утихавших по вине обеих сторон схваток в Намибии и Анголе.
Однако, на взгляд вашингтонской администрации, новый подход Советского Союза к внешней политике был менее всего ясен в регионе, имевшем для Соединенных Штатов первостепенное значение, — в Центральной Америке. Советский Союз и его клиент тридцатилетней давности — Куба — продолжали поддерживать сандинистский режим в Никарагуа, который в свою очередь оказывал помощь левым силам в Сальвадоре.
Для Соединенных Штатов любые действия коммунистов в Латинской Америке издавна были больным местом. «Холодная война» достигла наивысшей точки в 1962 году, когда Никита Хрущев разместил на Кубе ядерные ракеты. Во время президентского правления Рейгана поддержка Соединенными Штатами антикоммунистических партизанских отрядов контрас в Никарагуа не только не привела к падению сандинистского режима, но спровоцировала острый внутренний политический конфликт, а также губительный для Рейгана скандал — дело «Иран — контрас».
Вскоре после вступления в должность Буш и Бейкер перестали опираться на контрас, сделав ставку на мирные процессы, начавшиеся в 1987 году, когда пять президентов стран Латинской Америки подписали договор, согласно которому сандинисты обязались прекратить подрывную деятельность в Сальвадоре и в 1991 году провести свободные выборы в Никарагуа. Позднее сандинисты пошли на уступку, согласившись провести выборы на год раньше в обмен на обещание США разоружить поддерживаемых ими контрас.
Помощник Бейкера по Латинской Америке Бернард Аронсон подал своему шефу секретную докладную записку, в которой убеждал администрацию сделать Центральную Америку тестом номер один для Советского Союза: Горбачев и Советы должны «воочию убедиться в том, что, если будут препятствовать нашему дипломатическому курсу в Центральной Америке, много потеряют в двусторонних отношениях».
В Белом доме Бейкер сказал президенту, что следует «подвергнуть Советы китайской пытке капающей водой. Мы будем им непрестанно твердить — кап-кап-кап, — что они должны внести свой вклад в нормализацию обстановки в Центральной Америке, в противном случае у них возникнет множество других, куда более сложных проблем».
На начало апреля был запланирован трехдневный визит Горбачева в Гавану, где он должен был встретиться с Фиделем Кастро. В понедельник, 27 марта, Буш направил советскому руководителю секретное письмо: «Трудно совместить ваши лозунги… с фактом непрекращающейся серьезной помощи Никарагуа, оказываемой Советским Союзом и Кубой. Ведь реальной военной угрозы, оправдывающей эту помощь, не существует. И сейчас, в момент, когда мы четко определили новый курс, ваша помощь почти наверняка будет направлена на подрыв (наших) дипломатических усилий.
Продолжение (подобной) практики в регионе, представляющем для США жизненно важные интересы… неизбежно отразится на природе (американо-советских) отношений… Инициатива Советского Союза и Кубы по прекращению помощи, подогревающей вооруженный конфликт в данном регионе, окупится серьезными дивидендами доброй воли Соединенных Штатов. Эта инициатива будет означать, что Советский Союз готов способствовать политическому урегулированию обстановки в регионе не только на словах, но и на деле».
Получив письмо Буша, Горбачев вылетел на Кубу. Во время их личных бесед Кастро перечислил достижения социализма на Кубе, а затем начал задавать Горбачеву колкие вопросы о перестройке, которая, по его сведениям, буксует. Правда ли, что рабочие боятся безработицы? Растут коррупция и преступность? Сахара нигде нет в советских магазинах? (Сахар был основным продуктом кубинского экспорта в Советский Союз.)
Горбачев сменил тему. Он отметил наступившее улучшение в отношениях между Востоком и Западом и подчеркнул необходимость ослабить трения между Кубой и Соединенными Штатами. Кастро высказался без обиняков — он не нуждается в советах сидевшего перед ним новичка. «Я знаю янки!» Буш и его окружение мало чем отличались от ультрамилитаристской «клики» Рональда Рейгана.
Памятуя о письме Буша, Горбачев неоднократно пытался затеять разговор о поставках кубинского оружия левому режиму сандинистов в Никарагуа и сальвадорским повстанцам.
На этот раз тему сменил Кастро. Он был возмущен тем, что американское правительство субсидирует телестанцию кубинской эмиграции — «ТВ Марта», — которая со дня на день должна была начать передачи из Флориды, сея капиталистическую и империалистическую пропаганду. Это «новая провокация против нас», «акт еще более злостный, чем психологическая война».
Кастро предложил «услугу за услугу»: если Горбачев надавит на янки, чтобы те закрыли «ТВ Марта», то Куба может пойти на сокращение «братской помощи» сандинистам. Горбачев обещал, что потребует от Вашингтона соблюдения принципа полного невмешательства. Кастро подался вперед и бросил в лицо Горбачеву:
— Я не о том говорю!
Он не желал обсуждать туманные «принципы», ему надо заткнуть глотку «ТВ Марти»!
При встрече Горбачев и Кастро обнялись. При расставании лишь обменялись рукопожатием. Горбачев публично осудил «экспорт революции и контрреволюции», подразумевая под этим как содействие Кубы сальвадорским повстанцам, так и финансирование Соединенными Штатами никарагуанских контрас…
В начале мая, накануне поездки в Москву, Бейкер и его помощники пришли к заключению, что Горбачев стремится завоевать доверие американцев сладкими речами, однако он либо не желает, либо не может заставить Кастро прекратить безобразничать в Западном полушарии.
Незадолго до приезда Бейкера в Москву посол Джек Мэтлок повторил претензии Вашингтона по поводу помощи Кубы сандинистам. Министр иностранных дел с раздражением ответил, что куда более серьезной проблемой является нежелание Соединенных Штатов пересмотреть принципы собственной политики.
После встречи с Мэтлоком Шеварднадзе разрядился на своих помощниках:
— Неужели американцы ничем не хотят нам помочь? Мы что, должны взвалить все тяготы только на себя? Мы делаем колоссальные шаги, а из Вашингтона только и слышим: «Мало! Мало! Давайте еще!»
Он предполагал, что переговоры с администрацией Буша будут «улицей с односторонним движением: от нас все, от них — ничего».
В среду, 10 мая, на Ленинских горах Бейкер встретился с Шеварднадзе в особняке для гостей министерства иностранных дел. Два министра иностранных дел имели мало схожего — у них были разные биографии и разный темперамент. В 60 — 70-е годы, когда Бейкер занимался корпоративным правом в Хьюстоне, Шеварднадзе был министром внутренних дел в Тбилиси. Отец Бейкера принадлежал к хьюстонской элите; отец Шеварднадзе едва избежал смерти при Сталине.
