Но едва я делаю шаг к своим вещам, чтобы переодеться, Ларинцев возвращается и, не говоря ни слова, берёт меня за руку и тащит к зеркалам. Становится сзади очень близко. Спиной я чувствую тепло его тела, а в волосах тёплое дыхание.
— Ты должна научиться мне доверять, Пёрышко.
Я не успеваю ничего возразить, как вижу в его руках чёрную широкую полосу ткани. Она ложится мне на глаза, погружая в темноту. Страх от дезориентации снова распускает свои щупальца внутри, заставляя сжаться, пока руки парня затягивают ленту в узел.
— Больше никакого яркого света, Нина. Попробуем на рефлексах. Я хочу, чтобы ты меня почувствовала.
А дальше внутри всё замирает, потому что Максим прижимается ко мне сзади всем телом. Кожа воспламеняется, покалывая иголками. Одна его рука ложится мне через грудь, охватывая длинными пальцами горло, другая надавливает на низ живота, вынуждая плотно прижаться бёдрами к его. Я вздрагиваю от столь откровенной близости, пытаюсь податься немного вперёд, но Максим не пускает.
— Расслабься, Нина, перестань думать. Ты должна всецело мне доверять, чтобы преодолеть свой страх, — его голос тихий, он вызывает во мне шквал дрожи уже совсем другого характера, и это пугает не меньше. — Танец — это же как секс. Ты должна раскрыться, должна чувствовать и предугадывать все мои движения ещё до того, как я решу их сделать. Разве ты сможешь получить удовольствие в постели, если не можешь расслабиться и довериться мужчине, Нина?
Это слишком остро. Слишком откровенно и чувственно. Как обнажение. Да, потому что именно так я себя сейчас и чувствую — обнажённой. Дыхание сбивается против воли, мне не хватает кислорода и приходится дышать ртом. Я чувствую его каждой клеткой, но не могу игнорировать пульсирующую красным мысль, что это непозволительно. Слишком откровенно, слишком возбуждающе. Я его почти не знаю, чтобы позволить такое. Чтобы позволить себе.
Но он не спрашивает, не даёт отстраниться. А говорить я, почему-то не могу. Во рту пересохло, горло сжалось.
Не разрывая тесного контакта, Максим делает небольшой шаг вперёд правой ногой, подталкивая и меня. Потом в сторону, потом назад. Сперва я не могу поймать ритм и понять схему, спотыкаюсь, но потом у меня начинает получаться. Спустя пару минут я уже понимаю, куда он сделает следующий шаг ещё до того, как мы закончим предыдущий. Кажется, я просто знаю это, предчувствую по каким-то едва заметным импульсам, исходящим от его тела. По незначительному напряжению той или иной мышцы, по задержанному в определённый момент дыханию.
Всё ещё сильно смущаясь такой тесной близости и его слов о сексе, я всё же немного расслабляюсь. Мышечный зажим с плеч уходит, и я даже не сразу замечаю, что Максим уже не так крепко прижимает меня к себе. Наши тела по прежнему тесно соприкасаются, но парень больше не удерживает меня руками, соприкасаются только наши пальцы.
Я совершенно не удивляюсь, когда мы плавно переходим на связки и шаги постановки, а потом входим в первую поддержку. Глаза завязаны плотно — я ничего не вижу, опираюсь лишь на ощущения и импульсы, исходящие от его тела, позволяю вести. Максим двигается молча, направляя меня, выравнивая в шагах и крепко фиксируя в поддержках. И я вдруг замечаю, что позволяю ему подхватывать меня без внутренней дрожи.
— Хорошо, девочка, ты умница, — слышу негромкое, когда музыка заканчивается. — На сегодня всё.
Он отстраняется, и я ощущаю внезапно накатившую пустоту. Становится холодно. Стаскиваю повязку, обнаруживая, что нахожусь в классе одна. В первые секунды даже теряюсь от нереальности всего вокруг, но потом краснею до корней волос, глядя на себя в зеркало и вспоминая руки Максима на себе.
— Поехали?
Ларинцев входит в зал уже в джинсах и в куртке, а я так и стою, разглядывая себя в зеркало. Смущаюсь ещё сильнее, когда вижу его. За полосой непрозрачной ткани мне удалось скрыть смущение, но теперь, увидев его глаза и руки, я задохнулась от накатившего стыда.
— Сейчас, я быстро.
Натягиваю джинсы поверх лосин, пытаясь скрыть дрожь в пальцах, и прячу балетки в сумку, быстро набрасываю пальто.
— Готова, — на парня не смотрю.
— Отлично, пошли.
Глава 10
Дела в университете идут хорошо, но заданий столько, что в пору переходить на трёхчасовый сон. В субботу въехать в общежитие не получится, потому что во всём крыле будут ремонтировать проводку на выходных, поэтому придётся ждать следующей недели.
Я захожу в коридор и едва не решаю прилечь на коврике прямо тут, не разуваясь. Мышцы после репетиции ноют, голова забита программами статистических соцопросов и конструкциями предложений на английском языке. Хочется пить, есть, в душ и спать. Или только последнее.
Но всё же я нахожу в себе силы переодеться, разогреть суп, который мы с Юлькой вчера сварили, понежиться под душем и, натянув пижаму, залезть под одеяло. Ну и что, что сейчас только три часа дня. Богатырёва должна вернуться не ранее шести, у них сегодня практика в детском доме, так что я ещё успею вздремнуть. А вечером сможем позволить себе немного отдохнуть от учёбы, фильм посмотрим. Я так и не посмотрела ещё «Красавица и чудовище» с Эммой Уотсон. Мультфильм уже до дыр затёрла, мечтала всегда и в спектакле Белль станцевать, но так и не дождалась постановки.
Несмотря на усталость и твёрдое желание отгородиться на несколько часов от остального мира одеялом, сон не идёт. Не получается полностью расслабиться. Я стараюсь ни о чём не думать, раствориться в расслаблении, но едва только у меня начинает получаться, вдруг вспоминаю вчерашнюю репетицию. Шёпот у шеи, руки Макса на животе… И странное ощущение в груди, будто её наполнили мыльными пузырями.
Мне становится жарко под одеялом, и я сбрасываю его ногами, отталкивая в сторону. И вообще, стоило бы окно открыть на форточку.
Не знаю, когда, но я всё-таки уплыла в сон. Потому что когда Богатырёва шумно вваливается в гостиную, сбросив пакеты и какие-то свёртки ватмана на пол, я выныриваю из вязкой дрёмы.
— Дрыхнешь, Рудик? Давай просыпайся! — она нагло трясёт меня за плечи.
От Юльки пахнет осенью и прохладой, и мне так хочется заползти в кокон из одеяла и продолжить пребывать в дремотной неге.
— Ты нафига окно раззяпила? Холодина теперь, бррр!
Звук захлопнувшегося окна отдаёт барабаном в ушах, выбивая из меня остатки сна.
— Нинок, смотри, что мне твой ухажёр сегодня подкинул.
— Мой ухажёр?
— Ой, да ладно тебе, — отмахивается Богатырёва. — Ты же прекрасно всё поняла.
Юлька меня уже, откровенно говоря, достала. Никакой Ларинцев мне не ухажёр, но говорить об этом Богатырёвой абсолютно бесполезно.
Я подтягиваюсь на диване, сминая одеяло, и пытаюсь сконцентрироваться на каких-то ярких бумажках. Хлопаю сонными глазами, рассматривая два больших флаера. На гладких глянцевых билетах изображены несколько танцоров, одетых в чёрное. Их тела замысловато переплетены, а сбоку у высокого микрофона — солист какой-то группы. Его лицо раскрашено, чёрная одежда местами разорвана, волосы взлохмачены и прикрывают один глаз. Кислотно-салатовый фон листовки резко контрастирует с изображёнными на нём фигурами, а яркие буквы гласят: «Crazy Friday» в «Ампер».
— Классно, — говорю безэмоционально. — Это что?
— Как что?! — Юлька ошалело уставляется на меня как на сумасшедшую. — Это билеты на бесплатный вход в клуб! Рудик, просыпайся давай, говорю. Твой Макс мне сегодня их передал в универе, когда мы пересеклись в столовке.
— Он не мой.
— Короче, я пойду перекушу, а ты поднимай свой тощий танцевальный зад с дивана и тащись в ванную. И выбирай шмот.
— Никуда я не пойду, — снова забираюсь с головой под одеяло, надёжно ухватившись за край изнутри.
Продолжаю крепко держать одеяло, зная Богатырёву, но в гостиной становится подозрительно тихо. Проходит минута, две. И когда я уже из-за нехватки воздуха собираюсь выбраться, под одеяло ко мне прямо к мягкому месту залетает что-то очень холодное. Взвившись в секунду от неожиданного вторжения, я путаюсь в одеяле и валюсь кулем на пол под взрывной хохот Богатырёвой.
