Читаем без скачивания Овернские влюбленные - Шарль Эксбрайа

- Да заткнешься ты или нет, старая дура! - загремел Антуан, поборов первое замешательство. Но мученица закусила удила.

- Никто, никто не принудит меня к молчанию!

Вермель, предосторожности ради закрыв лицо досье, наслаждался сценой.

- И что за истину вы хотите провозгласить, мадемуазель? - осведомился Лакоссад, которого эта сцена тоже позабавила.

- Вчера вечером мсье Дезире вышвырнул Франсуа за дверь! Он собирался сообщить об этом мэтру Парнаку лишь сегодня утром и, как нарочно, ночью умер! Выводы можете делать сами! Что до меня, то я выполнила свой долг!

- Ах ты чертова старая коза! Да тебе лечиться надо, истеричка!

- Хам!

- Ну погоди, гадюка!..

Инспектор попытался восстановить тишину.

- А могу я спросить вас, мадемуазель, не знаете ли вы о причинах увольнения мсье Лепито?

- Причина нравственного свойства, инспектор! Больше я ничего не скажу!

- Сумасшедшая! Шизофреничка! - прохрипел Антуан, чувствуя, что его вот-вот хватит удар.

- Не сердитесь, мсье Ремуйе, - мягко успокаивал его Лакоссад. - Вы же знаете: "в каждом из нас таится безумие, только одни лучше умеют это скрывать..." - начал он было декламировать, но тут же понял, что нужны более сильные средства.

- Мсье, я думаю, нам стоит выйти в сад... и немного побеседовать... Прошу вас.

Взглянув на стенные часы в столовой, комиссар Шаллан решил, что Лакоссад слишком долго возится с таким пустяковым заданием. Но тут в дверь позвонили, и комиссар сам впустил инспектора.

- А знаете, я уже начал подумывать, куда это вы могли провалиться.

- Боюсь, что у меня возникли некоторые сложности, господин комиссар.

- У вас, сложности? С чего бы это вдруг?

- Мсье Дезире Парнак прострелил себе голову. Так говорится в выписанном по всей форме свидетельстве о смерти.

Комиссар с любопытством поглядел на своего подчиненного.

- Вы что же, не согласны с врачом, Ансельм?

- Еще не знаю...

- Вот как?.. Ну что ж, сейчас вот раскурю трубку, а вы расскажите мне подробненько обо всех своих сомнениях.

Шаллан знал, что Лакоссад не любитель фантазий на криминальные темы, и если уж его что-то смущает, то не иначе как какая-то серьезная причина.

- Ну, старина, я вас слушаю.

Инспектор спокойно и точно передал содержание своих разговоров с доктором, Агатой и нотариусом. Не забыл он описать и словесную баталию между старшим клерком и мадемуазель Мулезан, объяснив комиссару, почему счел необходимым увести Антуана Ремуйе в сад и выжать из него всю правду.

- И там-то, господин комиссар, он рассказал, что у мсье Дезире и Франсуа Лепито накануне произошла бурная сцена и первый потребовал от второго немедленно уволиться.

- Почему?

- По-видимому, молодой Франсуа ухаживает за мадемуазель Парнак и ему отвечают взаимностью.

- Что, род Растиньяков еще не угас? - улыбнулся Шаллан.

- Похоже, что нет, господин комиссар, но сегодня они уже не считают нужным ехать за состоянием в Париж и вполне довольствуются провинцией. Как бы то ни было, мсье Дезире, будучи, похоже, против предполагаемого союза, предложил Франсуа Лепито добровольно покинуть контору. Судя по всему, молодой человек отказался это сделать весьма категорично. Тогда "Мсье Старший" посоветовал ему все-таки подумать и к утру принять окончательное решение. Потом он переговорил со старшим клерком, и тот довел до Франсуа, что мсье Дезире поручил ему отыскать в работе Франсуа любую ошибку, которая оправдывала бы увольнение. Таким образом он собирался положить конец интриге между мадемуазель Парнак и мелким служащим.

- Не очень-то красиво со стороны покойного, а?

- Конечно, но вы не хуже меня знаете, господин комиссар, что в целях самообороны наши буржуа порой используют не слишком высоконравственные средства.

Шаллан выбил трубку о край пепельницы.

- И что вы обо всем этом думаете, Лакоссад?

- Даже не могу сказать точно.

- Вернее, не хотите, хе-хе-хе, есть тут маленькая разница. Что ж, придется мне сделать это самому. Итак, у вас есть смутное подозрение, что Франсуа Лепито, желая спасти свою любовь, вынужден был прикончить мсье Дезире. Так?

- Да, комиссар.

- Но у нас только свидетельство о смерти и никаких мало-мальски весомых улик, чтобы начать расследование, верно?

- Вы, как всегда, правы, шеф.

- Послушайте, Ансельм, мы не можем, не имеем никаких оснований судить по внешним признакам. У нас пока не вызывает сомнений, что для Лепито самое главное - любовь к Мишель. Можно не сомневаться и в том, что у мсье Дезире наверняка были какие-то более серьезные проблемы, чем брак племянницы с тщеславным, но, в сущности, довольно приятным молодым человеком, не лишенным к тому же вполне очевидных достоинств. Теперь давайте посмотрим с другой стороны: о покойном мы ничего конкретно не знаем, все, что нам известно о Лепито, никак не позволяет видеть в нем возможного убийцу. При таком раскладе, Лакоссад, лучше оставить убийство безнаказанным, чем устроить скандал без всяких на то оснований... Внешность, вечно нас обманывает внешность... Вот, например... м-м-м... возьмем хоть мою жену, Олимпу. Для всех она что: дурнушка, с плохой фигурой, больше похожа на замарашку, чем на богиню.

- Господин комиссар! - насколько мог, возмутился инспектор.

- Но такую Олимпу, малыш, видят другие... - с лукавой укоризной произнес Шаллан. - Только один я знаю, какой поразительной красавицей бывает вдохновенная Олимпа, когда, сидя рядом со мной, пробует блюдо, которое ей особенно удалось. Опять же, когда эта обиженная природой женщина садится за арфу, разве может кому-то прийти в голову, что, как только ее пальцы коснутся струн, она станет и моложе, и прекраснее любой другой. Вам, Ансельм, я могу признаться, что во всей Франции нет и двадцати таких арфисток, как Олимпа.

- Охотно верю вам, господин комиссар... Да-а, еще две тысячи лет назад Квинт Курций учил нас: "Самые глубокие реки всегда безмолвны".

Тихий и вежливый с виду инспектор Ансельм Лакоссад отличался вместе с тем фантастическим упрямством. Он, конечно, всегда внимательно прислушивался к чужому мнению, но его собственная точка зрения от этого, как правило, не менялась. К комиссару Шаллану Лакоссад питал особое уважение и охотно внимал его теориям. Однако Ансельм был еще слишком молод, чтобы проникнуться философией комиссара до конца и научиться сразу и безошибочно отделять факты, которые полицейский не имеет права упускать из виду, от менее важных. Лакоссад любил свою работу за то, что она позволяла ему общаться со многими людьми, и он старался выполнять ее как можно лучше. Инспектор еще недостаточно устал от расследований, чтобы закрывать на что-то глаза вопреки укорам совести, а потому худому миру предпочитал пока добрую ссору.

Чем больше Лакоссад размышлял над кончиной мсье Дезире, тем меньше, верил, что это самоубийство. Он, конечно, не знал, что произошло на самом деле, но и доводы комиссара Шаллана его не убедили. Человек, раздумывал инспектор, может наложить на себя руки только в случае каких-либо неразрешимых для него проблем: финансового или сентиментального характера либо же если он смертельно болен. Между тем, по всей видимости, Парнак старший отличался довольно завидным для своих лет здоровьем, материальное его положение также не внушало ни малейших тревог, ну а уж о какой-либо пассии никто никогда и не слышал. Так с чего бы ему это вдруг вздумалось прострелить себе голову?

Пока у Лакоссада не было никаких доказательств, кроме доводов здравого смысла (а стало быть, с точки зрения закона - ничего). Впрочем, подумал он, эта ссора между покойным и Франсуа Лепито может дать какую-то зацепку. Внезапно приняв решение, инспектор, вместо того чтобы отправиться в комиссариат, пошел к молодому клерку.

У входа в дом на улице Пастер Лакоссад столкнулся с вдовой Шерминьяк.

- Будьте любезны, мадам, подскажите мне, пожалуйста, где живет мсье Лепито? Он дома сейчас?

Софи окинула пришельца подозрительным взглядом.

- Кто вы такой?

- Инспектор Лакоссад.

- Из полиции?

- Ну... да.

- Разве... разве Франсуа что-нибудь...

- Не беспокойтесь так, мадам, я добрый знакомый Франсуа Лепито и просто пришел просить его помочь мне разобраться в одной довольно запутанной истории.

- Не уверена, что от него сейчас большой прок...

- Вот как? А почему?

- Он в расстроенных чувствах... из-за несчастной любви...

- Правда?

- Да, правда... Франсуа до смерти влюблен в женщину. Но она старше его и у нее к тому же большое состояние... Вот бедняжка и не решается открыть ей свое сердце.

- Стало быть, он и в самом деле ее любит, ибо, если верить Петрарке, "кто может сказать о страданье, тот страстью не так опален".

- Ах, вы совершенно правы, инспектор! Но как же Франсуа не понимает, не догадывается, что эта женщина, быть может, готова упасть в его объятия и лишь ждет первого знака? Я говорю вам это только потому, что очень волнуюсь за Франсуа...