– Позвони мне завтра вечером, – равнодушно ответила она и чуть-чуть, не больше чем на полградуса теплее, добавила: – У меня тут дела. Пока-пока. До завтра.
– Пока. До завтра, – уныло подтвердил я в уже накатывавшие из трубки гудки.
Ну что же, ну и ладно. Значит, такси – и домой.
Дозваниваясь до диспетчера и автоматически обмениваясь с ним протокольными репликами, я рассматривал кабинет, отмечая то, что несколькими часами раньше ускользнуло от моего внимания. Не из какого-то особого интереса, скорее из любопытства. Сейчас мой взгляд притягивали не столько профессиональные, сколько «нерабочие» детали интерьера. Хищно изогнутый непальский кинжал – кукри, кажется, это один из древнейших видов клинка, попавший в Азию чуть ли не с войсками Александра Македонского. Впрочем, я не знаток оружия. Миниатюрная копия знаменитой статуи Капитолийской волчицы. Особенно трогательно выглядел детский рисунок в узкой рамке: две танцующие балерины и две мужские фигуры – сидящая за перекошенным из-за отсутствия перспективы пианино и стоящая рядом. Эта была самой крупной из четырех. Детская (или подростковая?) попытка изобразить семью Алекса. Почему-то я сразу решил, что рисунок принадлежит кисти Веры. Точнее, фломастеру.
Выходя из кабинета и мысленно проклиная многословного диспетчера, я едва не наткнулся на Валентина с Вероникой, которая негромко, но раздраженно выговаривала мужу:
– Что за идиотская идея с ночевкой? Я не могу в своем положении спать на чужой кровати – я глаз не сомкну, ворочаясь. – В этот момент Вероника заметила меня и мгновенно сменила маску: капризно поджав губы, умоляюще затянула голосом обиженной девочки: – Я так домой хочу…
– Едем, милая, уже едем, скоро будем дома. – Валентин, бросив в мою сторону беспомощный взгляд, окутал плечи жены плащиком. – Таксист подъедет и позвонит. Уже скоро…
– Только мы еще Эдит до дома подвезем, – тем же голоском балованной девочки протянула Вероника.
Подошедший в это время Герман – Веру он нежно поддерживал за талию – остановился возле меня:
– Рад был познакомиться. – Улыбка его неожиданно оказалась такой искренней, а тон таким теплым, словно и не сыпались весь вечер в мой адрес шпильки. – Не сердитесь на меня. Хандра, знаете ли, а в этом состоянии я порой себя раздражаю еще почище, чем окружающих. – Протягивая ладонь, он взглянул прямо мне в глаза. – Удачи вам, Феликс! Хоть я ничего не понимаю в генетике, но Алекс в вас верит – удачи!
– И вам тоже, – ответил я, пожимая его узкую сильную руку. – И вам, Вера. Вы очень гармоничная пара, я счастлив таким знакомством.
– Спасибо. – Она почему-то смутилась, а Герман ухмыльнулся.
Когда сумбурный поток общих благодарностей и прощаний наконец иссяк и гости разъехались, Алекс повернулся ко мне – и честное слово, в глазах его было не меньше теплоты, чем тогда, когда он глядел на свою семью!
Смутившись, я промямлил:
– Подожду машину у ворот.
– Иди, Феликс, – улыбнулся Алекс и добавил: – Спасибо за розы. Такие же были у меня на свадьбе.
Он отвернулся, а я, тихонько притворив за собой дверь, двинулся к воротам, лелея и оберегая странное чувство, притаившееся в груди. Тепло. Да. Мне было тепло, хотя сверху опять посыпался мелкий противный дождик, а я – вот растяпа! – забыл зонтик.
Глава 2
Сестры
02.09.2042. Город.
Интернат Св. Сесилии. Мария
– Это будет удивительное, сказочное зрелище!
Я гляжу на класс, а класс смотрит на меня. Смотрит двадцатью парами внимательных любопытных блестящих глазенок. Я люблю заниматься с младшими. Не потому, что давать материал в упрощенной форме легче, совсем нет. Потому, что только они – настоящие дети. Еще не испорченные, искренние, доверчивые, непосредственные. Не испачканные, не изуродованные подлостью и жестокостью окружающего мира. Или хотя бы почти не испачканные.
Мир подл и жесток. И никто, никто не убедит меня в обратном. Это абсолютно невозможно с той ночи, когда погибли родители. Рита… Рита говорит, что я вижу несправедливость там, где ее нет. Ну, почти нет. Что отец занимался чем-то… чем-то таким, что вполне предполагало подобный исход, что (не хочу, не хочу, не хочу об этом даже и думать, но она говорит именно так, а я не могу ей не верить) он и сам устранял конкурентов. «Конечно, не так… безжалостно», – торопливо добавляет она, пряча глаза. Но я знаю: в глубине души моя сестра убеждена в том, что он был таким же, как те, кто «заказал» его самого. А я? В моей памяти он остался совсем другим, тем, кто читал нам на ночь сказки. Сказки – это лучшее, что я помню. Рита слушала вполуха, отвернувшись к стене, и вообще быстро засыпала. А я, затаив дыхание, впитывала каждое слово, каждую интонацию, ловила каждое движение, наблюдая за папиной мимикой, за тем, как двигались губы, брови, как морщился лоб, как повышался и понижался голос…
Воспоминания текут в глубине, совсем не мешая заниматься делами, как не может помешать фоновая музыка. Так и воспоминания не отвлекают, они давно уже – тот самый внутренний музыкальный фон, неотъемлемая часть моей души.
– Комета, – продолжаю я, – это такая рыхлая льдина, набитая камнями. Она летит в космической пустоте, несется с огромной скоростью сквозь огромные пространства. Помните, я рассказывала вам о космическом холоде?
Нестройный хор детских голосов звучит, в общем, утвердительно.
– Очень хорошо, – одобрительно и ободряюще киваю я. – Но надо понять, что эта ледяная пустота совсем не так пуста и холодна, как кажется. Не везде, во всяком случае. Чем ближе комета подлетает к нашей планете, тем сильнее Солнце нагревает ее поверхность. Представьте, как она летит. – Я двигаю кулак в сторону настенного светильника, показывая пальцем, куда попадают «солнечные» лучи. – С этой стороны лед тает, испаряется. А на обратную сторону свет и тепло не попадают, она так и остается холодной. С Земли комета похожа на хвостатую звезду. Хвост – это и есть то, что испарилось с нагретой части. Пока комета летит далеко от Солнца – или еще от какой-нибудь звезды, – хвоста у нее почти нет, но чем ближе она подлетает к нам, тем сильнее Солнце ее греет, тем длиннее делается ее хвост.
– Она совсем растает?
– Нет. Потому что комета – это не просто ледяной или даже скорее снежный комок. Пока она летит, в нее со всех сторон попадают метеориты. Помните, что такое метеориты?
Быстрее всех отвечает Сюзанна с первой парты:
– Это такие камушки, которые летают в космосе.
– Верно, Сюзи. Они разные. Большие и маленькие, некоторые – как песчинки, другие – как этот стол или даже как грузовик. – Я рассеянно смотрю в окно: на пришкольную площадку как раз въезжает фура, разрисованная логотипами вездесущей кока-колы. – Получается что-то вроде булочки с изюмом. А если метеорит крупный, то с целым яблоком. – Они смеются, представив комету в виде булочки с торчащим сбоку яблоком. – Но в той комете, что летит к нам, камешки мелкие. Если скатать снежок из снега, перемешанного с песком, получится похоже. Только комета куда больше снежка. И летит быстро-быстро, быстрее любого самолета.
– Как ракета? – спрашивает щупленький светловолосый Стефанек, аж подпрыгивая от любопытства. С задних парт слышны смешки. Я тоже улыбаюсь:
– Даже быстрее. И вот она приближается к Земле. Помните, я рассказывала, почему небо голубое?
Опять разнобой «да», «угу» и «помним». А серьезный толстячок Филипп торопливо объясняет:
– Земля, как толстым одеялом, окутана воздухом. Мы им дышим. А еще он защищает нас, чтобы солнечные и космические лучи нас не сожгли… – Он выпаливает это единым духом, успевая произнести ровно столько, на сколько хватило этого самого воздуха.
– И от мелких метеоритов тоже защищает, – добавляю я. – Они просто сгорают в атмосфере. До поверхности Земли долетают только крупные, но это бывает редко.
– Комета тоже на нас упадет? – жадно интересуется шустрый черноглазый Микки, действительно похожий на мультипликационного мышонка.
– Нет, Микки. Эта комета заденет Землю вскользь, как будто чиркнет по атмосфере, вот так. – Я провожу пальцем по поверхности воды в стоящем на столе стакане. Мелкая рябь – и все, вода уже успокоилась. Детей это тоже должно успокоить. А то в последнее время как-то модно стало бояться этой кометы. Взрослые-то ладно, но детей зачем пугать?
– И улетит? – Микки разочарованно морщится.
– Нет. – Я качаю головой. – Для нашей кометы соприкосновение с Землей – смертный приговор.
– Как? Почему? – Сюзанна косится на стакан, на мой еще влажный палец, и глаза ее расширяются от волнения и страха.
