Недалеко от Мэны сидел Кениамун и не сводил своих черных глаз с бледного и расстроенного лица Нейты. Что значит это волнение девушки и что предвещает ее появление с Хартатефом, теперь сидевшим с нею рядом? Давно уже молодой воин настойчиво ухаживал за сестрой Мэны и рассчитывал жениться на богатой наследнице. Добрый Кениамун любил женщин, игру и вино не меньше своего товарища, благодаря чему у него не осталось ни копейки из небольшого капитала, завещанного отцом.
Размышления воина были прерваны Пагиром, который поднял свой кубок и радостно провозгласил:
— Дорогие друзья и гости! Я счастлив сообщить вам, что сегодняшний пир, соединивший нас, — это семейное торжество. Мы празднуем обручение моей дорогой племянницы. Ты, Нейта, — он, улыбаясь, обернулся к ней, — сама укажи нашим гостям избранника твоего сердца.
Все взгляды устремились на девушку. Ее бледность и упорное молчание начали возбуждать всеобщее любопытство, хотя никто не подозревал, что ее принуждают. С минуту Нейта оставалась неподвижной. Страшная бледность разлилась по ее лицу. Потом, словно очарованная угрожающим блеском глаз Хартатефа, она встала, сняла гирлянду, украшавшую ее волосы, и, полуотвернувшись, возложила ее на голову Хартатефа. Подавляя бушующий внутри безумный гнев, она в изнеможении опять упала на стул. Со всех сторон раздались крики и поздравления. Рабы спешили наполнить опорожняющиеся кубки. Воодушевление и веселость пирующих возрастали с каждой минутой. Но апогея они достигли, когда встал Хартатеф, и, поблагодарив за добрые пожелания, пригласил всех присутствовавших на восьмидневные празднества. Этим он хотел отметить свое бракосочетание, как только будет окончена отделка дворца, выстроенного им в одном из самых лучших кварталов Фив. Один Кениамун не принимал никакого участия в общем веселии. Когда объявили об обручении, он внезапно побледнел, опустил на стол полный кубок и посмотрел на Нейту с нескрываемым удивлением и гневом. Подозрение о каком — то таинственном давлении на ее волю росло в нем. Его ухаживания всегда хорошо принимали Сатати и Мэна. Девушка обещала стать его женой. Если она добровольно изменила мнение и предпочла ему богатого Хартатефа, то чем же объяснить эту бледность, болезненное волнение и упорное молчание? У нее не нашлось ни одного слова в ответ на все поздравления. Впрочем, не один Кениамун был занят подобными размышлениями. Пирующие были слишком вежливы, чтобы показать, что они заметили странное поведение невесты, но, тем не менее, они все чаще и чаще обменивались удивленными и любопытными взглядами, двусмысленными улыбками и даже тихими замечаниями.
Нескромное любопытство — качество не только средних веков. Оно также процветало и в обществе древних египтян. И добрые горожане, собравшиеся за столом Пагира, сгорали от нетерпения узнать причины мрачности Нейты и ее недовольства перспективой супружества с богатым Хартатефом, которого большая часть присутствовавших девушек, не моргнув, взяла бы в мужья.
Сатати и Мэна с возраставшим недовольством наблюдали за этими симптомами подозрительного любопытства. Их даже не успокаивала покорность Нейты, и они с беспокойством спрашивали себя, каким образом Хартатефу удалось так быстро сломить сопротивление и упорство девушки, но в то же время вызвать ее очевидное отчаяние.
Для обоих было истинным облегчением, когда, наконец, встали из — за стола. Группа женщин тотчас же окружила Нейту. Ее расспрашивали о дне свадьбы и снова поздравляли со вступлением в брак с таким красивым, богатым и высокопоставленным человеком. Едва слышным голосом девушка отвечала, что жара и волнение утомили ее и что ей необходимо пойти отдохнуть немного. С беспокойством наблюдавшая за ней Сатати заметила по внезапному румянцу и дрожанию губ, что нервный кризис неизбежен. Она тотчас же подошла и, обняв за талию Нейту, сказала с мягкой и доброй улыбкой:
— Радость, как и горе, одинаково истощают силы. Я припоминаю, какие разнообразные чувства волновали меня, когда я сама была невестой. На нашу же дорогую Нейту, такую нежную, все действует вдвое сильнее. Пойдем, дорогая, отдохни немного.
Она быстро увлекла ее на пустую террасу. Все общество рассеялось по залам, а молодежь направилась в сад, чтобы поиграть в мяч или прогуляться. Едва Нейта очутилась на террасе, она оттолкнула Сатати и, бросившись на ложе, разразилась рыданиями. Супруга Пагира поняла, что сейчас слова утешения неуместны и вызвали бы только бурную сцену. Поэтому, не теряя ни минуты, она спустилась вниз, убежденная, что уединение — лучшее успокоительное средство для Нейты. Тем не менее, она ломала себе голову, чтобы открыть, что могло сменить утреннее упрямство такой отчаянной покорностью.
Вдруг у нее мелькнула мысль, не сказал ли ей Хартатеф про заложенную мумию. От этого предположения Сатати побледнела, как смерть, так как считала, что малютка никогда не должна была узнать про это скандальное дело.
Когда Сатати проходила через один пустой зал, она увидела Кениамуна, по — видимому, направлявшегося к выходу. Желая избежать неприятных объяснений с молодым человеком, которому подавала ложные надежды, она поспешила пройти в кабинет, где шумно разговаривали женщины.
Но Сатати ошиблась, Кениамун и не думал уходить с праздника, что могло бы обратить на себя общее внимание. Никто не должен подозревать, до какой степени он был поражен потерей Нейты и мыслью, что она предпочла ему богатство ненавистного Хартатефа. Он искал только уединенный уголок, где бы мог собраться с мыслями и успокоить гнев, давивший грудь. Он понял теперь, почему Мэна избегал его последнее время. Но Нейту он никогда не заподозрил бы в подобном вероломстве. В эту минуту она казалась ему прекраснее и желаннее, чем когда — либо, и он с гневом сознавал, что любит умную, красивую девушку почти так же, как и ее предполагаемое великолепное приданое.
Почти машинально направился он к террасе, рассчитывая, что там никого нет. Но, к великому своему изумлению, он увидел горько плачущую Нейту. При виде горя любимой женщины возмущенное сердце Кениамуна немного успокоилось.
— Нейта! — воскликнул он. — Ты оплакиваешь свою измену или уже сожалеешь о внезапной любви, вызванной в тебе богатствами Хартатефа?
Девушка подняла голову. Протянув к нему обе руки, она с горечью сказала:
— Если ты думаешь, что я выхожу замуж за него ради его богатства, значит, ты плохо меня знаешь.
Но Кениамун, скрестив на груди руки, с раздражением спросил:
— Так почему же ты тогда выходишь за него замуж? Кто может тебя принудить? Родители твои умерли, а брат не имеет такого права. Ты плачешь и кажешься в отчаянии, а между тем нарушаешь слово, данное мне. Если не любовь, то, следовательно, расчет заставляет тебя взять мужья этого человека? Отвечай, объяснись, Нейта, или возненавижу тебя и стану презирать, потому что ты из жадности соглашаешься на ненавистный для тебя брак, а из моей любви делаешь себе развлечение.
