Читаем без скачивания Догоняющий радугу - Алекс Ведов

Неудивительно, что с Виталием он сошелся на этой почве. Володя был еще одним человеком, который знал, что у него есть такая литература. И узнал он это намного раньше меня. Он тоже часто брал что-нибудь почитать, иногда принося взамен что-нибудь интересное, что удавалось достать самому.

Не раз Володя в общении с сокурсниками отпускал фразы, смысл которых сводился к тому, что всякую учебу необходимо совмещать с расширением сознания, иначе она бесполезна. На вопрос, что он понимает под «расширением сознания», он пускался в свои обычные пространные объяснения, мало кому понятные. Кто-то внимательно слушал, главным образом, особы противоположного пола, и его успехи у них, возможно, отчасти объяснялись этим. Но чаще реакция была ироничной, в том смысле, что главным средством «расширения сознания» для Володи являлось опустошение бутылок. Правда, не все знали, что Володя, охочий до новых впечатлений и не любивший себя ни в чем ограничивать, использовал для этого не только алкоголь. Он где-то доставал марихуану (тогда это было гораздо труднее, чем сейчас) и покуривал. Я и еще некоторые однокурсники знали, но можно было и догадаться: часто после него в помещении туалета и кухни висел дымок с характерным сладковато-пряным, совсем не табачным запахом, а сам он становился сверх обычного оживленным, шумным и смешливым.

Вот это стремление к расширению сознания и сослужило ему роковую службу. На четвертом курсе все стали замечать, что с Володей стало твориться что-то неладное. Он вдруг сильно похудел, под глазами появились темные круги, губы его были постоянно потрескавшимися, а в глазах появился лихорадочный блеск. Обычно подвижный и веселый раньше, он стал мрачным, вялым и заторможенным. Но самое тревожное было то, что Володя стал заговариваться. Он нес такую ахинею, что услышавший его сразу бы понял: у этого парня какие-то нелады с головой. В университете он, и ранее не часто радовавший преподавателей своим присутствием, стал появляться еще реже, пока не прекратил ходить туда совсем. Сначала однокурсники думали, что виной тому нервное переутомление или перебор со спиртным, поэтому советовали ему разное: взять академический отпуск, бросить пить и начать лечиться от алкоголизма. Но скоро на нашем этаже в разных местах стали находить использованные шприцы, и всем все стало ясно.

Конечно, скоро об этом стало известно и в институте. Володю вызвали в деканат, пытались образумить. Он тогда пообещал, что бросит, и некоторое время пытался слезть с иглы и взяться за учебу. Но наркотик оказался сильнее. Учеба снова была заброшена, а Володю то и дело стали находить лежащим на полу туалета или даже в холле в невменяемом и неподъемном состоянии. Девушка, которая была его подругой, кажется, ее звали Татьяна, постоянно устраивала по этому поводу истерики с криками и плачем. Мы часто были свидетелями этих неприглядных сцен. Сосед Володи по комнате ужасал нас рассказами о Володиных «ломках» и «отходняках».

Естественно, скоро объявилась милиция. Сначала Володю допрашивали, у кого он покупает зелье, затем пару раз куда-то увозили и через несколько дней привозили обратно. Вероятно, он сидел в следственном изоляторе. Из института его отчислили. Приехали его родители, вне себя от свалившейся беды. Не без помощи милицейских оперативников он был отправлен на принудительное лечение в наркологический диспансер. Навещали его только Виталий и Татьяна. Остальные его приятели, становившиеся ими все меньше, в том числе и я, не нашли в себе ни сил, ни желания оставаться с ним рядом в это время. Через месяц пребывания в наркодиспансере Володя вернулся в общежитие, и вид его вызывал сочувствие: тощий, как палка, с землистым цветом лица, весь какой-то сморщенный, потускневший и даже уменьшившийся в размерах, как будто он состарился за время лечения лет на двадцать.

Немногие знали, что Виталий долго обивал пороги в деканате и даже в приемной ректора, упрашивая восстановить Володю в университете. Это дало результаты — в случае окончательного излечения его обещали восстановить на следующий учебный год и разрешили остаться в общежитии.

Однако Володину болезнь удалось лишь временно пригасить, но не уничтожить. Слишком далеко он зашел в своем желании получать необычные ощущения. Это потом я узнал от врачей, что организм некоторых людей в силу индивидуальных особенностей обмена веществ наиболее расположен к физической зависимости от героина и подобных ему наркотиков. Для данного типа людей эта зависимость особенно опасна, так как приобретается сразу, и практически неизлечима. Случай Володи был как раз таким. Пьянство вряд ли сгубило бы его, но вот эта зараза…

Три месяца он держался, сидя на каких-то таблетках, но затем снова сорвался. Сатанинская карусель завертелась для него заново. На сей раз он деградировал стремительно: совсем перестал следить за собой, опустился, стал воровать деньги и вещи у своих соседей по общежитию. Помнится, его пару раз застукали и побили за это. Буквально за год из здорового и жизнерадостного парня он превратился в жалкое, страшное существо, похожее на скелет, обтянутый кожей. Наверное, мы могли бы ему как-то помочь, но опять все, кроме Виталия, от него отвернулись, и я тоже. Татьяна бросила его. К нему даже не успели приехать родители. Он покончил с собой, закрывшись в туалете, — перерезал себе вены бритвенным лезвием. Я видел, как выносили его безжизненное тело, накрытое окровавленной простыней. Эта страшная картина долго потом стояла у меня перед глазами.

Чуть позже из прокуратуры приехал следователь, были многочисленные допросы свидетелей, однокурсников, преподавателей… Конечно, и я не избежал всего этого. Вот тогда я и узнал, что Володя у себя в комнате оставил предсмертную записку, в которой говорилось, что он, Рындин Владимир, уходит в свое последнее путешествие и, уходя, знает, что находится на правильном пути. Якобы он всегда будет признателен Виталию за то, что тот указал ему правильную дорогу. И что путеводителем для него будет то, что Виталий написал в своей тетради.

Далее я вспомнил, как в тумане, убитых горем Володиных родителей, экстренное общефакультетское собрание, панихиду… На похоронах я не был, не были и многие другие студенты.

Долгое время все мы, его бывшие приятели, не могли смотреть друг другу в глаза. Мы были ему друзьями, когда веселились вместе. Но когда пришла беда, все мы так же дружно бросили его на произвол судьбы, позволив ему истлеть заживо. Никто не помог. Никто, кроме Виталия. С тех пор в глубине души я не мог избавиться от гнетущего чувства вины перед этим бессмысленно погибшим парнем, перед его родителями, перед Татьяной, которая, не окончив университет, уехала в другой город — о дальнейшей ее судьбе я ничего не знал.

Со временем страсти, связанные с этой историей, улеглись. Но не для Виталия. Записка, оставленная Володей, потянула за собой длинный шлейф неприятных последствий, который, как я понял, тянулся до сих пор. Следствие по уголовному делу, заведенному по факту самоубийства, очень заинтересовалось загадочной тетрадью, упоминавшейся в записке. Судя по тому, что и на пятом курсе Виталия продолжали вызывать в прокуратуру на допросы, следствие отрабатывало версию, по которой его рукопись сыграла не последнюю роль в Володиной гибели. Тетрадь Виталий не выдал. Позднее он признался мне, что надежно спрятал ее, а следователям говорил, что потерял, и вообще там ничего такого не было. В комнате у Виталия произвели обыск и, естественно, обнаружили самиздат и прочую запрещенную литературу. Тут уж им заинтересовались ребята сначала из университетского особого отдела, а потом и из управления областного КГБ. Уголовное дело против него тогда не возбудили, так как достаточных оснований не нашли, но нервов потрепали немало. Нечего и говорить, что о «рассаднике тлетворного воздействия на товарищей» в его комнате было незамедлительно сообщено в учебную часть. Виталий был пропесочен на студенческом собрании (особо рьяные активисты тут ему припомнили, что он защищал наркомана), немедленно исключен из комсомола (что, впрочем, не особенно его расстроило) и на текущий семестр лишен стипендии. Но из института его не отчислили, видимо, учитывая отличные показатели в учебе.

Когда и эти страсти поутихли, я поинтересовался у Виталия, что это за тетрадь и правда ли, что это она могла так повлиять Володе на мозги. Тогда он ответил, что там разные короткие размышления, которые он записывал, продолжает записывать и, может быть, когда-нибудь даст почитать мне. Правда, после того, как она побывала у Володи, он опасается давать это еще кому-нибудь. При этом он добавил кое-что интересное, запавшее мне в память:

— Алекс, понимаешь, Вова слишком стремился к путешествиям за пределы обыденности. Но он не был к ним готов. Прежде чем пытаться ходить, тем более так далеко, надо научиться крепко стоять на ногах. А Вова, к сожалению, так и не научился. Я не раз пытался его образумить, но ты же знаешь, что он был за человек.