Читаем без скачивания Избранное - Михаил Пузырев

Итак, семь лет лишения свободы и три года поражения в каких-то правах.

И колобок покатился дальше.

В новые казенные дома

Смена тюрьмы на лагерь – событие уже только потому, что все внове. Неизменна неволя. Становись, садись, ложись, встань, иди, шаг влево, шаг вправо – стреляю. Мы усвоили быстро, что это всерьез и обжалованию не подлежит.

В августе, в теплый солнечный день, во дворе тюрьмы отобранных этапников коротко остригли, «ошмонали» и подвели к воротам.

В тюремной каптерке у меня сохранялся один солдатский ремень. Его мне вернули. Перед самым выходом в открывшиеся ворота, с высокого крыльца здания тюрьмы меня громко окликнули, и высокий худой тюремный завхоз передал мне ослепительно белую подушечную наволочку. В ней были разные хорошие продукты. Поразила меня белизна ткани и то, что обо мне кто-то заботится. Думаю, что эта сочувствующая помощь была от врача Веры Анисимовны.

Прозвучала команда «марш!», и мы вышли за ворота. Этапные товарные вагоны стояли на маневровых путях, посадка прошла быстро, нас было мало, человек 150. И двери закатились до упора.

Через двое суток мы прибыли в первую гулаговскую столицу-«медведку» – город Медвежьегорск. Там было до полдесятка лагерных зон, а может, и больше. Наши – две рядом – именовались пересыльными.

Не более недели нас водили на земляные работы. После длительного пребывания в тюрьме и ничегонеделания работа была очень трудна. Трудна больше потому, что я был сильно истощен от недоедания. Все здесь были новичками, в лагерной жизни ничего не понимали, и «придурки» могли с нами не считаться.

Через неделю сформировали пеший этап в 300–350 человек из молодых людей.

По прибытии на место я узнал, что мы находимся в колонне строгого режима в глухой тайге к востоку от Онежского озера. Работа – только лесоповал. В нашей колонне почти все зэки были уголовниками с большими сроками наказания.

Я оказался среди них потому, что в моем формуляре было два имени. Это обстоятельство не раз усложняло мою жизнь. Правда, среди зэков это повышало мою личностную оценку, и я не спешил рассеять их романтические заблуждения.

Я был «фраер», но еще неведомо какой. Да и будет неправдой сказать, что я сам к уголовникам относился без неприязни и вполне терпимо. Меня раздражали больше тупые хулиганы, а не воры и мошенники. Я уже тогда знал, что более справедливо было бы поменяться местами уголовникам-зэкам с их судьями. При таких мыслях не будешь их строго осуждать или, тем более, презирать. Они часто оказывались и интересными.

Наши бытовые условия были такие: в добротных бревенчатых бараках были вагонные двухуровневые нары 2+2 без постелей, одеял или чего иного; кухня, где варили баланду и даже кашу. Хлеб привозили откуда-то на лошадях. Освещение – электрическое. Вода из колодца. Все постройки были нестарыми. Вероятней всего, это была усадьба леспромхоза гражданского, переданная ГУЛАГу и дооборудованная охранной зоной с вышками.

Из преобладающего явно «фартового» люда выделялась группа туркмен-мусульман, совсем не знавших русского языка, примерно молившихся на восток, сидя на земле. Они были контрабандистами по нашим законам и нормальными купцами по восточным обычаям. Это совсем не подходящие люди к работе в лесу, и их судьба должна была скоро разрешиться трагически.

Еще два человека привлекли мое внимание. Оба были жителями Украины, проходили по одному политическому делу. Низенького росточка еврей с фамилией Резник и русский тощий интеллигент Костеров. В точности имен не уверен. О них знаю, что они оба из высшего аппарата власти Украины. Костеров как-то кратко намекнул мне, какая изощренная борьба идет за власть в Кремле, и в этой борьбе М. В. Фрунзе был первой жертвой. Какой жертвой станут они, похоже, они догадывались, не зря же их сюда привезли и смешали с бандитами.

Начальником УРБ (учетно-распределительного бюро) в колонне, в руках которого жизнь и смерть каждого зэка, был очень малограмотный уголовник, не из воров. При первом же месячном отчете по картотеке он «зашился» и пригласил меня помочь.

Это была простая и маленькая задача, но она озадачила всех «урок». Кто же я, если с моим формуляром контрреволюционера, двойной фамилией и в армейских шмутках – допущен в УРБе? Я явно выбивался в элиту зоны и понимал свою выгоду. Теперь мне уже ни один вор не мог крикнуть: «Эй, ты, подкинь дымку в костер от комаров». Разоблачать себя, показывать свою ординарность мне не было резона. К тому же в ту пору я был ловок на работе и физически отменно крепок.

Быть на общих работах, особенно на лесоповале в 1938 году, работать топором, пилой-поперечкой или плохой лучковкой – это, я вам скажу, необъявленный смертный приговор. Если ты не научишься как-то ловчить, не найдешь покровителя, той пилой ты перепилишь свою жизнь всего за полгода.

Недаром же в лагере «общие работы» – это самые страшные слова. Спасла меня моя профессия металлиста.

По картотекам УРБ сохранялись сведения о нашей профессиональной принадлежности.

Где-то кому-то потребовались токари и фрезеровщики по металлу, и на меня был дан наряд отконвоировать в другое лагерное производство. Если бы этого не случилось, не писал бы я сейчас.

Меня вызвали и куда-то повели. Ночевали мы в лагерной зоне Бочалова. Это был очень крупный пункт Беломорско-Балтийского комбината (ББК) с больничным комплексом.

Во всех лагерях Союза такие больничные зоны имели очень существенные преимущества. Это как Москва перед ярангой в тундре.

Наутро ко мне присоединился совсем молодой паренек из бытовиков Володя Семенов. Нас посадили на чудесный пригородный теплоходик, и мы поплыли по реке Водле до пристани Стеклянное. Это у самого Онежского озера. Так мы стали рабочими механических мастерских, жили в обособленной зоне, о которой я еще расскажу. Эти три года, проведенные в ней, самые благополучные из моего срока заключения под стражу.

Место, где предстояло жить, называлось Шала. Происхождение названия не знаю. Оно было замечательным по многим качествам.

Шала – глубоководный порт на Онежском озере. Паровая локомобильная электростанция на 500 кВ, на дровяном топливе с электросетями большого радиуса. Два десятка единиц флота разного класса, хорошие механические мастерские, телефонная станция. Здесь же в Шале находилось отделение управления ББК. На противоположном берегу располагались лесозавод и судоверфь, на которой строили очень крупные деревянные баржи водоизмещением 3000 тонн и мелкие деревянные суда. Все производства на нашем правом берегу были гулаговскими, за рекой – других ведомств.

В мастерских изготавливали и ремонтировали технику лесозаготовительную, сплоточную и лесопильную. Ремонтировали флот и судовые машины. Нами был построен судоподъемник, к помощи которого часто прибегали суда Онежского пароходства.

Не из чувства гордости я подробно описываю ГУЛАГ, а чтобы сказать: в то время почти все принадлежало ГУЛАГу.

Замечательными были по архитектуре два больших деревянных дома, окруженных типовым лагерным забором-частоколом. В них мы жили. Это были замки Калевалы, построенные на века еще до революции. В них я прожил три года. Мы были сыты. Никаких штрафных пайков у нас не было. Зэки здесь получали посылки. Мы хорошо работали по 10 часов и имели один выходной день в неделю. Мало кому в то время удалось пожить в таких аристократических условиях.

Среди нас было много инженеров, техников, людей интеллектуального труда, были журналисты и ученые, войсковые офицеры и мастеровые люди с большим опытом. Я учился многому на работе и в зоне, круглые сутки и «на халяву». Ну где бы на свободе я мог иметь таких учителей? Лежа на нарах, я мог слушать лекции истосковавшегося учителя физики или химии, биолога или астронома, слушать людей, побывавших в Америке или еще где-то, беседовать с настоящим чехом, венгром, немцем, внимать врожденным «свистунам», любителям авантюр, узнавать неписанное в биографиях популярных людей. Только там, в тюрьмах и лагерях. Там любому лицедею не удается жить в маске.

Личность проявляется, как фотоснимок, и ты стоишь ровно столько, сколько стоишь.

Иногда мы устраивали музыкально-танцевальные концерты, были в них декламация, иллюзион, а чаще это получалось произвольно и от души, без режиссуры и руководства. Славный то был лагерь невольников.

Много лет проработал я в системе ГУЛАГа, но ничего подобного не встречал. Люди из зоны работали вместе с вольными в конторе отделения, на судах, в бухгалтерии, экспедиторских, на электростанции. О классовой борьбе как-то забыли. Мы влюблялись в вольных женщин, и они нас ничуть не боялись, хотя конспирация требовалась тщательная.

Конечно, на любовные приключения отваживались самые отчаянные из молодых зэков. В моем фотоальбоме есть фотографии, пробуждающие воспоминания о тех рискованных приключениях.