Кстати, приход красных сулил евреям гораздо большую опасность по причине чисто социального порядка. Дело в том, что все традиционные занятия евреев: торговля, ремесла, мелкая кустарная работа, сфера культуры — с точки зрения вульгарно-марксистской ортодоксии красных, немедленно попадали в разряд «мелкобуржуазной стихии» и делали их носителей потенциальной жертвой. Как говорили позднее, при Сталине, «подударные профессии». Необычайно выпукло показана эта ситуация на страницах повести В. Гроссмана «В городе Бердичеве».
Наконец, нелишне вспомнить, что в первые же годы, последовавшие за победой красных, было запрещено изучение иврита по всей стране (в том числе, разумеется, и на Урале, где уже к 1925 году не осталось ни одной целой синагоги) и было разогнано русское сионистское движение, насчитывавшее триста тысяч членов. Уничтожены или изолированы его лидеры.
Резюмируя сказанное, можно констатировать: ни евреи, ни латыши, ни венгры никак не могут быть названы палачами России. Они разделили участь всей страны во всем ее трагизме. И убийцы типа Юровского, Ермакова, Берзина или Имре Надя несут двойную ответственность: перед всей Россией и перед своими народами, которые они протаскивали через кровавое чистилище братоубийственной бойни и которые они невольно компрометировали своими злодеяниями.
Казачья Голгофа
Один из центральных и, если хотите, больных вопросов истории гражданской войны — проблема казачества. Больным этот вопрос для советской историографии был по причине того, что казаки, как ни верти, не годились для надевания на них маски «эксплуататоров» или «буржуазии», даже мелкой, — с любой позиции, какую ни выбрать, они выглядят в своем истинном обличии тружеников и воинов.
Идеологи нового режима всегда не жалели черной краски, чтобы создать отрицательный имидж казака, однако для того, чтобы принять его на веру, необходимо было как минимум забыть обо всем военном прошлом России — от Полтавы, суворовских походов и 1812 года до Севастополя, Шипки и кровавых полей первой мировой войны. Только таким образом можно перечеркнуть заслуги казачества перед Россией. И при этом никуда не уйдешь от того непреложного факта, что в гражданской войне казаки в массе своей выступили не на стороне защитников советской власти.
Для Урала эта ситуация еще более актуальна, чем в целом по России. На территории нашего края находились два казачьих войска: Уральское — на территории современного Казахстана, и Оренбургское. Последнее имело на Среднем Урале, на территории нашей области, своего рода филиал — Исетское войско, подчинявшееся Оренбургскому казачьему кругу. Можно смело сказать, что Урал являлся — наряду с Доном и Кубанью — одним из главных казачьих регионов России. Причем, в отличие от сибирско-дальневосточных казачьих войск, которые структурировались в сравнительно позднее время — с конца XVII по первую половину XIX века, — уральские казаки жили на своей территории издавна, еще до включения этих земель в сферу влияния России.
Нелишне вспомнить, что в Смутное время (начало XVII века) Яицкий городок — нынешний Уральск — стал последним вольным прибежищем Ивана Мартыновича Зарецкого, одного из самых колоритных и противоречивых людей во времена русской Смуты, и его «походной жены» — легендарной Марины Мнишек. А в 60-х годах XVII века через Яицкий городок пролег маршрут в Персию ватаги Стеньки Разина.
Отношение большевиков к казачеству определилось буквально в первые часы существования нового режима. В работе Ленина «Советы постороннего», написанной в дни октябрьского переворота, вождь революции назвал казачий край Вандеей. Для справки: Вандея — провинция на западе Франции, поголовно восставшая против якобинцев в дни Великой французской революции и подвергшаяся за это столь же тотальной резне. Погибло более полумиллиона человек. Ленинская аналогия весьма прозрачна.
В этом слове не только отношение, но и контуры страшного сценария. И его не замедлили осуществить: уже в ноябре на Урале красногвардейцы И. Малышева и матросы из так называемого Северного летучего отряда разоружили в Екатеринбурге и Челябинске эшелоны енисейских и уссурийских казаков, просто ехавших домой и меньше всего думавших о каких бы то ни было военных действиях.
Между прочим, в первые месяцы существования советской власти казачество в целом стремилось к одному — к мирной жизни. Казаки, как и все прочие участники первой великой (мировой) войны, были крайне утомлены и с восторгом встретили Декрет о мире, а затем потоками, эшелонами ринулись домой. Эта ситуация, к слову, применительно к Дону описана в шолоховском «Тихом Доне», применительно к Кубани — в романе А. Серафимовича «Железный поток».
О том, что они не строили никаких планов борьбы, свидетельствует поразительный факт. В одном из этих эшелонов ехал домой Григорий Семенов будущий грозный оппонент красных. По пути в родные места он встретился со своим будущим смертельным врагом Сергеем Лазо, и тот выдаст казаку мандат как «сознательному революционному элементу». Невероятно, но факт! И он говорит о том, что один из столпов антибольшевистского сопротивления на данном этапе еще не определился, за кого он будет сражаться. Если будет вообще!
Поэтому там, где верные Временному правительству казачьи генералы поднимали оружие против Ленина — Краснов на Северном фронте, Каледин на Дону, — их поддерживала весьма узкая группа людей, чаще всего офицерство. Большая часть казаков вообще отказывалась биться за кого-либо. А часть так называемых фронтовиков поворачивала оружие против упомянутых генералов, как против людей, мешающих установлению мирной жизни, то есть де- факто на стороне большевиков, хотя и не солидаризировалась с ними ни идейно, ни организационно.
Именно поэтому первая волна казачьего сопротивления была необычайно коротка.
Характерная фигура этого, весьма специфичного периода гражданской войны — появление на политической сцене беспартийных, народнического толка казачьих революционеров, выдвинутых «фронтовиками». Они объективно помогали утвердиться советской власти, но неизбежно должны были рано или поздно войти с ней в конфликт по идеологическим причинам из-за антиказачьей политики коммунистов.
Таковыми были Подтелков и Кривошлыков на Дону, незаслуженно оболганный в эпопее А. Толстого «Хождение по мукам» Сорокин на Кубани; между прочим, Деникин считал его талантливым полководцем и человеком несомненно лидерского типа.
Были такие деятели и на Урале — это прежде всего братья Каширины. Один из них, Николай, уже упоминался выше.
Но вообще Урал был в этой картине исключением в том плане, что здесь казачье сопротивление сразу набрало силу. Урал стал краем, где борьба с большевизмом началась для казаков раньше, чем где бы то ни было в России. Уже 14 ноября 1917 года (по новому стилю) Оренбург бросил вызов Петрограду. Еще не поднял оружия Дон — лишь в начале декабря начнет военные действия Каледин, еще идут яростные дискуссии «за жизнь» на Кубани, еще едет за Байкал без четких планов на будущее атаман Семенов, еще не помышляют о вооруженной борьбе терские, астраханские, семиреченские, сибирские, енисейские, амурские, уссурийские станичники — а Урал уже вступил в бой. Вступил, чтобы не выйти из него до самого конца гражданской войны.
И еще один показательный факт: во всех казачьих областях лидеры сопротивления определятся далеко не сразу. Несколько раз сменятся они на Дону: Каледин, Краснов, Богаевский, Сидорин. В течение 1918 года выдвинутся Анненков в Сибири, Драценко в Астрахани, Калмыков на Амуре. О Семенове речь шла выше. Спецификой Кубани будет вообще отсутствие лидера и коллективное руководство движением — так называемая Кубанская рада под руководством атаманов Быча и Рябовола. Причем между самими кубанскими вождями постоянно будут возникать довольно крутые разногласия, вплоть до вооруженных конфликтов и политических убийств друг друга. Жертвой такого теракта, например, пал Рябовол.
На Урале все было иначе. Здесь сразу и на всю войну определился общекраевой лидер казачества, лидер военный и политический, с ярко выраженной конституционно-демократической программой. Им стал походный атаман Уральского и Оренбургского казачьих войск полковник (позднее генерал) Александр Ильич Дутов.
Однако и на Урале к весне 1918 года установилось затишье. Дутов, не сложив оружия перед превосходящими силами красных, ушел в Тургайские степи Казахстана.
Где и дождался мая 1918 года — начала выступления чехословаков. То есть на определенный и очень краткий отрезок времени во всех без исключения казачьих областях России наступила мирная передышка. Это стало возможным потому, что в массе своей казаки, безусловно, хотели мира и прохладно воспринимали призывы к борьбе, откуда бы они ни доносились. Сложилась уникальная ситуация, которую можно было использовать для установления прочного мира. При желании его установить!
