лоскуты. За деревней оказалось сухое поле. В нем среди желтых редких травинок сидели женщины и смотрели на землю вокруг себя. Водили руками по земле. Я думала, они что-то потеряли.
– Здравствуйте, сестры, – сказала мама, – не найдется ли у вас яблочка для моей дочери? Я могу постирать вашу одежду или сделать другую работу.
Одна женщина дала нам воды и немного хлеба.
– Помоги нам искать камни, – сказали женщины. – В прежние времена дожди вымывали почву и пыль. Теперь мы сами должны просеять это поле.
У женщин были корзинки и сита, которыми они просеивали поле. Мы же стали ворошить землю руками.
– Мужчины ищут камни ниже, у ручья, – сказали женщины, которые работали рядом. – Мы ищем здесь.
– У нас осталось десять дней, чтоб перебрать землю на этом поле.
– Через десять дней поле заберут, огородят, машинами будут искать камни.
Поле было такое большое, а женщин совсем мало.
– Нам нужны руки, твоя девочка пусть работает. Мы дадим вам еду. Если найдете камни, мы дадим вам денег.
Мы жили с этими людьми. Пока светило солнце, мы просеивали поле. Пыль летела в глаза, и солнце не давало хорошо видеть. Глаза плакали, хотя я не была грустной, и мне нравилось искать камни. Ночью мы возвращались в деревню из тряпок. С ручья шли мужчины, их одежда была в корке из глины. Говорили, что на ручье работа тяжелей.
Если кто-то находил камни, то их забирали акка и анна[18]. Их все слушались.
Вечером мы ели. Обычно все молчали, потому что уставали. Один раз люди пели песни. Это было в день Понгал. Мама говорила, раньше его праздновали в нашей деревне. Украшали коровам рога, варили рис в сладком молоке. Варили на улице у дома старосты, чтобы бог Сурья пришел и благословил всю еду. А до того, как продали быков, проводили бычьи скачки, мужчины старались запрыгнуть на быка. У них плохо получалось: они уже начали стариться.
Это было, когда моя мама еще ходила в школу. Когда я начала жить, Понгал перестали справлять, для Сурьи ничего не находилось. Он и не хотел к нам идти.
В тряпичной деревне у людей было мало сил праздновать Понгал. До прихода машин оставалось две ночи. Но в тот вечер грязные от глины люди пели:
– Понгало Понгал
Тхай Понгал,
Понгало Понгал
Мату Понгал[19].
Мама тоже пела, и я. В нашей деревне раньше такая же была песня, как в тряпичной деревне. Все были добрые, мама гладила мне волосы. Мне было так хорошо, что я заснула на теплой земле у костра. Мне казалось, что я превратилась в землю, так много я ее сеяла и трогала руками.
* * *
Мама так и не нашла даже осколка, а я нашла сразу два камня. Один прозрачный, а другой желтый. Желтый походил на твердый мед, который однажды продавали незнакомые люди в нашей деревне. Его хотелось сгрызть, но он оказался острым и сильно поранил мне губу. Я долго облизывалась от крови.
Все камни на поле были как стекло, поэтому я отдала старшей сестре только прозрачный камень, а желтый спрятала у себя в юбке. В том месте, где резинка держит юбку и завязывается, есть дырка, туда я протолкнула камешек.
Потом люди стали собирать тряпичные дома. Там, где они стояли, остались следы, как будто на землю кто-то надавил. Остались зола, лоскутки, палки.
– Мы уходим в свою деревню, – сказала акка маме, – возьми деньги за камень. Спрячь их хорошо в разных местах, часть положи девочке.
– Бог благословит тебя, старшая сестра! Мы пойдем в город работать на швейную фабрику.
– Иди подальше от больших дорог. Там молодая женщина может попасть в плохую беду. – Акка покачала головой. – Когда придешь в город, говори только со старыми людьми. Пусть они скажут тебе, где фабрика. В городе спрашивай много раз, чтобы тебя не обманули. Не показывай им свои деньги, а если захочешь купить чаю, заранее достань немного денег в стороне.
Так сказала акка, и все ушли. Мы еще долго сидели в пустом поле и смотрели: люди идут, катят свои тележки, полные тряпок. Мы смотрели и смотрели, пока люди не стали маленькими, как богомолы.
Грейс
Любовь родилась в бедрах ночью, когда из всех цветов тек черный аромат. Я встала на рассвете, смотрела на перламутровый Бэй, на неподвижные лодки, темные силуэты грузовиков вдоль пляжа. На проводах спали маленькие голуби, что умеют смеяться и кричать как петухи. Любовь наполняла воздух мучительным наслаждением, разливала золотистое масло по краю неба. Я еще не знала своего любимого, но уже любила его.
Бабушка и наша горничная Чарита стучали посудой в кухне. Я обмотала волосы платком и пошла к ним.
Кухня напоминала картины Санджая Бхаттачарьи, полные гипнотических деталей, пара, света и теней. Чарита с блестящим от пота лицом держала щипцами лепешки над газом, они раздувались от горячего воздуха, становились пышными. В седых волосах на висках бабушки скопилась испарина. Бабушка жарила требуху с луком в огромной сковороде. Внутренности кур отдавали трущобой Ноччикупам, где Чарита брала их у торговца.
Бабушка посмотрела на меня единственным глазом. Второй, голубовато-белый, лежал мертвым под прикрытым веком. Из-за этого глаза лицо бабушки всегда казалось строгим и мученическим.
– Порежь овощи, свари лапшу и яйца.
Я поставила чаны с водой, достала сорок упаковок лапши. Осторожно одно за другим погрузила в воду тридцать пять яиц – как сварятся, нужно разрезать пополам, чтоб казалось больше. Мне снова, как ночью, стало страшно из-за того, что продуктов так мало и наш мир убывает.
Я вытянулась над платформой для готовки еды, чтоб взглянуть на небо через решетку окна: оно уже засияло над квадратом глубокого двора-колодца, куда смотрели все кухни Башни. Некоторые женщины стояли у плит, но большинство кухонь были еще пусты, хозяйки спали, а служанки не пришли. Я снова вспомнила, что у меня теперь есть любовь, она везде. Ей тесно во дворе-колодце, она вспорхнула и летит.
Я чистила яйца, обжигаясь, слышала шаги папы. Папа включил радио, и оно затрещало, заговорило о выборах в корпорацию[20]. «Только проснешься, начинается политика», – подумала я вскользь. В уши приливом ударили голоса девочек. Они поднимались на завтрак.
* * *
У нас не было квартиры, в которой мы могли бы жить все вместе. Только рассыпанные по Башне комнаты, перемешанные с квартирами соседей, как лук с нутом. Я спала в
