Блейн въехал в извилистое ущелье, свернул с магистрали и направился по серпантину вверх, в горы.
Ужин наверняка уже готов, и Ансел опять будет дуться (робот у него, мягко говоря, с характером). Зато Фило встретит хозяина у ворот, и они вместе доедут до дома.
Он миновал коттедж Гарриет, бегло скользнул взглядом по деревьям, заслонявшим дом. В доме темно, Гарриет на задании. Срочное интервью, так она сказала.
Блейн свернул к своим воротам. Навстречу выбежал Фило, оглашая окрестности радостным заливистым лаем. Норман Блейн притормозил; пес, запрыгнув в машину, лизнул хозяина в щеку, а затем чинно улегся на сиденье. Автомобиль сделал круг по подъездной дороге и наконец остановился возле дома.
Фило выскочил из машины. Блейн неторопливо последовал за ним. Утомительный был денек. Только теперь, добравшись до дома, Блейн почувствовал, насколько он устал.
Он постоял немного, разглядывая свой дом. Хороший у него дом. В нем будет уютно жить настоящей семьей — если, конечно, когда-нибудь удастся уговорить Гарриет бросить журналистскую карьеру.
За спиной раздался голос:
— Так, хорошо. Можешь повернуться. Только спокойно и без фокусов.
Блейн медленно обернулся. Возле машины в сгустившихся сумерках стоял человек. В руке у него что-то блестело.
— Не бойся, я не причиню тебе вреда,— продолжал незнакомец,— Ты, главное, сам не лезь на рожон.
Одет в какую-то невиданную форму и говорит как-то странно. Непривычная интонация — жесткая, резкая, без того плавного перехода слов из одного в другое, который придает речи естественность. А что за выражения: «без фокусов», «не лезь на рожон»!
— У меня в руке пушка. Так что лучше не валяй дурака.
«Не валяй дурака».
— Вы сбежали из Центра,— догадался Блейн.
— Верно.
— Но как...
— Я всю дорогу ехал с вами, прицепился под машиной. Глупые копы не додумались там проверить.— Человек пожал плечами,— Вы ехали дольше, чем я предполагал. Я чуть было не соскочил на полпути.
— Но при чем тут я? Почему вы...
— Вы ни при чем, мистер. Мне было все равно, с кем ехать. Я просто хотел выбраться оттуда.
— Я вас не понимаю,— сказал Блейн.— Вы же вполне могли уйти незамеченным. У ворот, например. Я ведь притормозил. Что вам мешало тихонечко скрыться? Я бы вас и не заметил.
— Скрыться? Чтобы тут же попасть копам в лапы? Стоит мне только нос высунуть — и меня сразу вычислят. По одежде, по разговору. Я и за столом веду себя не так и даже хожу не так, наверное. Я буду бросаться в глаза, как забинтованный палец.
— Понимаю. Ну что ж, раз такое дело... Уберите вашу пушку. Вы, должно быть, проголодались. Пойдемте в дом, поужинаем.
«Размороженный» сунул пистолет в карман и похлопал по нему:
— Я могу вытащить его в любую минуту, не забудьте. Так что советую не рыпаться.
— О’кей, не буду рыпаться.
А что, очень даже выразительно — «не рыпаться». В жизни не слыхал такого словечка. Но о смысле догадаться нетрудно.
— Кстати, откуда у вас оружие?
— А это пусть останется моей маленькой тайной.
6Его зовут Спенсер Коллинз, сказал беглец. Он проспал пятьсот лет, проснулся месяц назад. Физически для своих пятидесяти пяти он в прекрасной форме. Всю жизнь заботился о своем здоровье — правильно питался, соблюдал режим, упражнял и дух и тело, обладал кое-какими познаниями о психосоматике.
— Надо отдать вам должное,— сказал он Блейну.— Вы умеете заботиться о телах клиентов. Когда я проснулся, то чувствовал лишь небольшую вялость. Но никаких признаков старения.
— Мы постоянно следим за этим,— улыбнулся Блейн,— То есть не я лично, конечно, а команда биологов. Для них физическое состояние клиента — проблема вечная. За пять веков вы наверняка сменили дюжину хранилищ, и каждый раз они усовершенствовались. Как только появлялось какое-нибудь новое изобретение, его тут же применяли и к вам.
Коллинз сообщил, что был профессором социологии и выдвинул оригинальную теорию.
— Вы извините меня, если я не буду углубляться в подробности?
— Ну разумеется.
— Они представляют интерес только для специалистов, а вы, как я понимаю, не ученый.
— Что верно, то верно.
— Моя теория касалась социального развития общества в отдаленном будущем. Я решил, что пятьсот лет — срок достаточный, чтобы стало ясно, прав я был или ошибался. Меня мучило любопытство. Согласитесь: обидно придумать теорию и отдать концы, так и не узнав, подтвердит ее жизнь или нет.
— Могу вас понять.
— Если мои слова вызывают у вас сомнения, можете справиться в Архиве.
— Я ничуть не сомневаюсь.
— Впрочем, вам к таким историям не привыкать. У вас наверняка все клиенты с заскоками.
— С заскоками?
— Ну, чокнутые. Ненормальные.
— Да, заскоками меня не удивишь,— заверил профессора Блейн.
Хотя большего заскока, чем сидеть под осенними звездами в собственном дворике, беседуя с пятисотлетним человеком, трудно себе и представить. Впрочем, работай Блейн в Адаптации, ему бы это не показалось странным. Для служащих Адаптации подобное времяпрепровождение — обычная рутина.
Но наблюдать за Коллинзом было интересно. Речь его ясно показывала, насколько изменился за пятьсот лет разговорный язык. К тому же он то и дело пользовался всякими жаргонными словечками — идиомами прошлого, которые потеряли смысл и исчезли из языка, несмотря на то что многие другие почему-то уцелели.
За ужином профессор недоверчиво тыкал вилкой в некоторые блюда, другие поглощал с явным отвращением, не решаясь, однако, их отвергнуть. Очевидно, старался по мере сил вписаться в новый для него мир.
В его манерах были какие-то нарочитость и претенциозность, лишенные всякого смысла, а в больших дозах даже и раздражающие. Задумываясь, он потирал рукой подбородок или начинал хрустеть суставами пальцев. Эта последняя привычка особенно действовала Блейну на нервы. Хотя, возможно, в прошлом не считалось неприличным во время беседы постоянно трогать себя руками. Надо будет выяснить в Архиве или спросить кого-нибудь, например ребят из Адаптации — они много чего знают.
— Если это не секрет, конечно, мне хотелось бы услышать: подтвердилась ваша теория или нет? — спросил Блейн.
— Не знаю. У меня не было возможности выяснить.
— Понимаю. Я просто подумал — может, вы спросили об этом в Адаптации?
— Я не спрашивал,—сказал Коллинз.
Они сидели в сумеречной тишине, глядя вдаль, за долину.
— Вы многого достигли за пять столетий,— проговорил наконец Коллинз,— В мое время человечество было очень озабочено проблемой межзвездных полетов. Считалось, что поскольку скорость света превзойти невозможно, то о полетах нечего и мечтать. Но теперь...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
