— Вот, вот что пугает. От каких малостей зависит исход событий. Сколько усилий потом надо извести, чтоб повернуть их по-прежнему. Годами исправлять одну оплошность.
— Ты хочешь уверить меня, будто способен вмешаться в течение жизни, повернуть ее так, как тебе вздумается?
— Как я предсказал.
— Вот бред. Пускай ты маг, но ты не вездесущ. Поди сотри круги от камня, который в воду упал. Но ты ведь говоришь не о луже, о царствах, да, о внешнем мире?
— Чаще всего маг не действует, а советует. А исполнителей найдут. Вольных или невольных, купят на золото, на красивые слова, на страх. Как мне опустошить некий край? Наверное, нашлю орду язычников, или полчища саранчи, или опрокину на него с ясного неба пылающее море серы и смолы? Или же слуги пресветлого короля на быстрых драконах в безлунную ночь пронесутся над городами и селами и сбросят на радость нищему люду вороха старого, но крепкого еще платья? А потом черная зараза охватит ту землю, от края и до края, и сын не подаст руки больной матери, и жених — невесте. А то еще неведомо откуда прибредут бойкие проповедники и посулят рай на земле, поругают чужеземных святош, и готово. Шайки головорезов грабят, жгут и оскверняют — и все во имя божье, союзника и соучастника каждого из них. Все это назовут войной за веру, великой, очистительной, истинно народной, и только немногие мудрые из жреческого сословия страны Мо будут знать правду, а многие подданные пресветлого короля — ее крупинки, и я…
— Да веруют ли они во Христа?
— Веруешь ли ты во Христа, мастер Вилл?
Тотчас с губ моих сорвалось, будто отдельно от меня: «Credo in domine…», но он продолжал:
— Ты, обученный убивать мирных летучих тварей, одаренных — пускай не в полной мере — речью и разумом, как и твои соплеменники, которых Он завещал тебе любить паче себя самого!
— Что ты мелешь?
— Ты бы уничтожил их всех — гордых детьми матерей, и самих детенышей, и любящих отцов — всех до единого, ради почестей и богатства, ради славы среди твоего лживого, трусливого народа. А когда соперник не по силам тебе, ты взываешь к своему богу или обращаешься к козням, достойным сатаны.
— Скольких безвинных загубили твои любящие отцы, пожгли, и подавили, и растерзали!
Я, не раздумывая долее, подбежал к каменному кувшину и протянул руки. Только протянул. Меч сам взвился и, резко перевернувшись в воздухе, опустился и приник к моей ладони. Горный уксус брызгами разлетелся с лезвия. Его капли с шипением растворялись в белый пар. Я не чувствовал ни малейшего веса, тело исчезло, меч засветился, обретая ореол голубых лучей, который разгорался ярко.
— Почему же никто не удосужился рассказать тебе, что все эти чудища безраздельно повиновались людям — жестоким, глупым, честным, точно таким же, как ты? Почему ты не знаешь, что и ваши светские и духовные владыки с ранних лет моего заточения и по сию пору ищут дружбы и службы пресветлого короля страны Мо, сиречь моей, вон сколько их сменилось, пресветлых, ищут, а не полагаются на свою совесть, или разумение, и уж не на милость божью.
Я хотел что-то крикнуть. Но судорога овладела моим горлом, я не мог развести челюсти, они дрожали, и зубы лязгали с громким стуком.
— Да по своей ли воле ты сам очутился в этом гиблом месте? Кто был твой проводник в горах? Почему отец Олорий с такой легкостью благословил тебя на невозможный подвиг, да еще в конце триместра?
— Изыди, Сатана. Отче наш, иже еси на…
— Мы звенья одной цепи, мастер Вилл. И то, что ты меня принужден убить — случайность, неожиданная, невероятная, но и она согласна с тем законом, которому я служу. И ты послужишь. Да. Я вижу, я сумел тебя уязвить. Кончай со мной, ну. Не думай. Я тоже устал от рассуждений. Не медли. Чего ты медлишь?
Я покачал мечом.
— Не знаю почему, но я верю тебе, Дракон.
— Потолкуй потом с пресветлым королем. Ты ему понравишься. Отчего-то мое существование стало тяготить страну Мо, хоть я не ем, не пью, не испражняюсь, и не испускаю вонючий дым, как сотни их печей на угле.
— Элайя был прав. Не знаю, какому промыслу суждено править нашим миром, но в любом случае это бремя невыносимое. Дракон, Дракон, придет ли царство божие на землю?
— Я никогда его не провидел. Но вы еще пуще расплодитесь, научитесь лучше убивать и отречетесь ото всякой веры.
— Ну да, верно, чего еще могут желать Дракон и Хозяин его?
— Он и твой Хозяин! Имя его неизреченно!
— Нет! Отныне я сам себе господин! Будь Он Дьяволом, будь Он Христом или Магометом, но ежели это по Его воле куется драконами и людьми вечная цепь над миром, то я проклинаю Его власть! И я — малое дитя человеческое, жалкий раб, открытый всем Его угрозам, — я сумею, слышишь, отринуть Его закон, Его порядок! Вот посмотрим, как ужасен хаос, которым меня пугает Его прислужник.
— Что ты бормочешь такое? Приди в себя! Ты кощунствуешь, мастер Вилл! Мальчик, не губи себя, я забыл сказать, что…
— А вот теперь ты станешь врать! А соврешь ты себе, Дракон?
— Что?
Я провел мечом крест-накрест, и голубой ореол расширился и сомкнулся вокруг меня. Сияние в глазах моих, и его рукоять в моей руке!
— Свободен.
Наверное, меч распался чуть погодя, не то бы не быть мне живу. Меня в моем голубом коконе мгновенно выбросило до облаков и выше, и вмяло при этом, распластало, будто изнутри в скорлупу большого яйца. Словно сквозь редкую завесу бело-голубых искр я озирал страну Мо всю, как рисуют торговые пути на пергамене — линии дорог и пятнышки селений, горы вокруг, блестящая полоса Внутреннего Моря. Дракон не сумел соврать себе, иначе бы он попытался спалить себя сам с хвоста и брюха, лишь бы не нарушилась цепь, о целости которой он так беспокоился. Мили и мили земли поднялись и опали, когда он вознесся из своей темницы, и точно пирамидой фараонов вспахало шумный каменный город и нависшее над ним плоскогорье с королевским замком. Одна громадная борозда поглотила все, долго еще не прекращалось движение вывороченных и разломанных скал, и долго вскипали тучи песка и праха. Он пролетел дважды из конца в конец страны Мо, разминаясь, низко над землею, влача смертоносный хвост, убивая без счету коварных трусливых людишек и своих же нежно любимых сородичей. Я плавно приближался к заснеженным клыкам, черным пастям, бирюзовым ледникам, но все следил за ним, резвившимся в тесном кольце гор. Потом Дракон поднялся выше (я падал, падал, ветер загудел в ушах, голубые огоньки еле мерцали), перемахнул через дальний горный заслон и пропал над морем.
А я вновь припал к жесткой груди земли. Последнее волшебство сохранило меня от увечий. Козы прыснули во все стороны, когда я свалился прямо посреди кучи их. Я лежал, как упал, навзничь, захватывал большие пучки травы и рвал ее, а она резала мне руки. Я боялся увидеть хоть частичку пустыни, которая осталась после Дракона. Я не хотел видеть ничего. Но овчарка не дала мне пролежать бездумно. Ее лай временами заглушал грома, рокотавшие в низинах. Быстро густели багровые сумерки. Маленький тусклый диск солнца в них казался ощипанным. По лаю меня разыскали пастухи, накануне перегнавшие коз на высокогорное пастбище. По всему, они не потеряли присутствия духа в самый разгар светопреставления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
