— Я должен сделать это сейчас. Я не могу оставить это Кати.
Он направляется к главной улице нашего города. Там одна за другой следуют вывески похоронных контор. До этого дня он не отдавал себе отчета в том, что их так много. Рэй осторожно идет вперед.
Он разглядывает витрину первой конторы. «Нашей дорогой мамочке», — написано на куске мрамора с изображением птицы.
Его глаза наполняются слезами.
— Это невозможно!
Мужайся… Он собирается войти, но видит, что внутри ждет женщина. Рэй меняет решение. Он отказывается от своих намерений и уходит.
Рэй продолжает идти по улице.
Он оказывается перед другой вывеской.
На этот раз Рэй толкает дверь одним движением, не раздумывая.
Его встречают тепло, радушно. Очень профессионально. Эти люди привыкли. Рэй позволяет им подсказывать ему. Мужу советуют модель, подходящую для кремации. Он выбирает «гроб из светлого дуба, обитый белым шелком». Он выбирает цвет роз. На улицу Рэй выходит ошалевший, в руках у него бумага, с которой он не знает, что делать. В квартиру он с ней не возвращается. Он «забывает» ее в багажнике машины.
Этот документ я найду намного позже. Я захочу его прочесть. Какая жена еще может похвастаться тем, что знает, как муж решил обставить ее похороны? Я попытаюсь обратить все в шутку.
Я скажу ему:
— Это хорошо, мой дорогой, ты отлично все сделал!
Но у Рэя не будет настроения шутить:
— Это самое трудное, что мне приходилось делать в жизни! Я от всей души надеюсь, что тебе никогда не придется делать это для меня.
И потом, поколебавшись немного, мы решили выбросить бумагу в мусорное ведро, этот арендный договор на мой вечный покой. Есть слишком неприятные сувениры, чтобы оставлять их у себя. Даже в глубине ящика, даже в багажнике машины.
К концу выходных шок от новостей и от визита в похоронную контору ослабевает. Эффект анестезии рассеивается. Рэй и Кати приходят в себя после моральной травмы, полученной в больнице. Незаметно обескураженность сменяется решимостью и несогласием. Они звонят друзьям и близким, рассказывают о своих ужасных эмоциях в последние часы. Они рассказывают все, не утаивая ни одной детали. Все в ужасе. Но не все подавлены. Многие возмущаются, удивляются, задаются вопросами.
Есть слишком неприятные сувениры, чтобы оставлять их у себя. Даже в глубине ящика, даже в багажнике машины.
Кати разговаривает с крестной своей дочери Мелани. Эта женщина — врач и дочь врача.
И очевидное становится ясным.
— Это невозможно, — делает вывод Рэй. — Так не делается! Не может один врач, будь он даже реаниматологом, принимать такое решение! Никого не отключают так просто! Не так быстро!
Этот ужасный приговор не выносят с такой легкостью. В силу вступает закон, решение должно быть коллегиальным, должны быть согласны и врачи, и семья, необходим протокол точных исследований.
И в понедельник готовый к борьбе Рэй снова толкает дверь в отделение реанимации. Когда он встречается с врачом, их разговор складывается совершенно иначе, чем в пятницу. Рэй больше не в положении ученика перед всесильным врачом. Теперь он диктует условия:
— Мы никогда не согласимся на то, чтобы Анжель отключили! Никогда, вы слышите? А с вами все просто: я не хочу, чтобы вы даже дотрагивались до нее!
Человек науки не спорит. Он исчезает. Как будто был согласен с этим в глубине души.
В этот день Рэй у моей постели одновременно спокоен и мобилизован. Он убежден в своей правоте. Я в этом не сомневаюсь, когда чувствую, как его рука сжимает мою. Когда слышу, как его серьезный голос осмеливается произнести несколько нежных слов. Моя судьба снова изменилась. Я спасена, потому что мои любимые отказались меня покинуть.
Глава 10. Где я?
Я стою перед большим оцинкованным столом, узким и длинным. Он окружен тазиками, крючками, сточными канавками. Я в мире красного кафеля, отвратительного пресного запаха. С потолка свисают ободранные туши. Никаких сомнений: я на бойне. На мне фартук, заляпанный кровью. В моей правой руке топор, и я наношу регулярные удары по кускам мяса, которые проплывают мимо меня. Ребра, хряк! Еще одни ребра, снова пополам! А теперь хрящи! И ступни, крошечные ступни! Хорошенькие ступни младенца, внезапно покрывшиеся кровью… Я кричу! Если только это не крик ребенка, которого я разрубаю на куски.
Где я?
Как всегда, в пустоте. Дьявольская бойня исчезла. Я все еще в той же огромной черноте, в виртуальном мире моих мыслей и — отныне — моего безумия, это очевидно.
Мое сердце бешено колотится. Холодный пот леденит мне мозг. Что произошло? Детские ступни под топором не выходят у меня из головы, цепляясь за мысли, словно старая паутина. Что за ужас? Кошмар. Мне снятся кошмары, и это явный признак того, что я сплю. Но я бы предпочла больше не спать, уставать от мыслей, продолжать беспокоиться, а не погружаться в такой страшный бред.
В памяти всплывает вопрос женщины, медсестры или санитарки. Возможно, я все еще брежу, но мне кажется, что я точно слышала, как она спросила у врача:
— Сегодня ей даем пентотал?
Название «пентотал» мне известно. По-моему, это наркотик. Вероятно, мне дают наркотики или их производные, чтобы стимулировать мой мозг. Как артисты принимали ЛСД, чтобы подстегнуть творчество. Я спрашиваю себя, не используется ли этот самый пентотал в сыворотке правды… Но какая правда могла бы скрываться в таком страшном кошмаре?
У меня создается смутное ощущение того, что я все-таки виновата. Это как неприятный вкус, оставшийся во рту. Забавно и глупо, что мы всегда чувствуем себя виноватыми в своих плохих снах. Они пятнают нас помимо нашей воли. Никаких сомнений в том, что это доказательство глубины моего смятения, потому что в этот момент я вспоминаю маму. Ей было 95, и она оставалась в своем собственном доме почти до самого конца. Она умерла от старости, спокойно, пусть даже в 90 лет у нее и нашли что-то в груди во время первого УЗИ. Ее щеки оставались розовыми до самой смерти. Что бы подумала мама о своей маленькой Анжель, ставшей настолько безумной, что отрубает ступни младенца топором мясника?
Я думаю, что цветы лучше дарить живым. Зачем покрывать мертвых букетами? Они уже засыпаны землей. Несомненно, с ними куда полезнее разговаривать. Мертвые наверняка предпочитают ежедневные мысли ежегодным хризантемам.
Мама, ты здесь? Если живые меня не слышат, может быть, мертвые на это способны. Мама, дорогая, позаботься о своей маленькой дочке. Она не стала чудовищем, она просто потерялась. И теперь ты очень нужна твоей маленькой Анжель, твоей самой младшей дочке. Нужны твоя огромная любовь, твоя непреходящая доброжелательность, твоя вселяющая уверенность защита. Как тогда, когда она была младенцем. Когда она была ребенком, потерявшимся в темноте. Именно так: я снова стала маленькой девочкой, которая осталась одна в своей комнате ночью, во власти своих страхов. Она зависит от своих родителей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
