18 февраля (2 марта) 1912 г. М. В. Алексеев писал: «В общем совещания наши подходят к концу. Теперь то же самое, но очень старательно предстоит проделать перед иным почтенным собранием. Если ко всему намеченному присоединится военный министр, то я скажу, что время не потрачено даром; кое-какой шаг вперед мы делаем, кое к чему приходим. Лишь бы не прозевали и не упустили весною минуты, если нам весною придется воевать. Но мы так боимся «дерзать», так опасаемся израсходовать раньше времени «грош», что я боюсь и в наших богов не особенно верую. На бумаге – ладно, а чтобы оказалось ладно и в жизни, нужно уметь, как я сказал, «дерзать». Мы разучились делать это»27. При этом генералы и в Петербурге, и в Москве не разучились вести себя довольно воинственно и, как это ни странно, не особенно скрывали то, чем они занимались.
Проезжавший через Москву русский посол в Австро-Венгрии встретился с директором архива МИДа в Первопрестольной и счел необходимым с тревогой сообщить С. Д. Сазонову: «Он (то есть князь Львов. – А. О.) обратил мое внимание на совещание генералов в Москве, которые изучают мобилизационные планы и совершенно открыто говорят об очень близкой войне с Австро-Венгрией… К сожалению, в Петербурге в военных кругах я также слышал воинственные речи по отношению к Австрии. Говорят слишком много»28. Почтенное собрание, о котором писал М. В. Алексеев, должно было рассмотреть проекты будущих начальников штабов Германского и Австро-Венгерского фронтов – генералов Н. А. Клюева и самого М. В. Алексеева. В марте того же 1912 г. они получили указание детализировать выполнение поставленных перед их фронтами задач. Генерал Н. А. Клюев ограничился общими рассуждениями. Важно отметить, пожалуй, его мысль о том, что в первые 12 дней мобилизации, пока не будет выяснена дислокация германских частей и закончено сосредоточение русских, перевозка последних могла производиться вне зависимости от того, какой план принят при начале мобилизации. Сам же он склонялся к принятию плана «А».
Педантичный М. В. Алексеев представил гораздо более детальный проект действий. Он исчислял силу противника в 13 корпусов, из которых семь будут наступать в тыл Варшавского округа в направлении на Люблин и далее на Брест с целью гигантского окружения, о чем, кстати, и мечтал Ф. Конрад фон Гетцендорф. Учитывая превосходство противника в сроках мобилизации, М. В. Алексеев предлагал на первом этапе до сбора главных сил ограничиться обороной и сорвать планы австрийского командования29, а после этого перейти в контрнаступление с целью разгрома противника в пределах Галиции. Особое внимание он уделял тому, чтобы не дать возможность австро-венгерской армии отступить на юг к Днестру или на запад к Кракову30. Таким образом, фактически предлагалась концепция большого пограничного сражения, успешное завершение которого позволило бы овладеть Карпатами и выйти на Венгерскую равнину.
Париж был информирован о результатах московских совещаний: для французов уже не составляло секрета, что Россия готовится к наступательным действиям в будущей войне31. На рубеже 1913–1914 гг. тон французской прессы изменился. «Декабрьские и январские выпуски французских журналов, – отмечал в феврале 1914 г. «Военный сборник», – оживленно обсуждают ту степень содействия со стороны России, на которую Франция может рассчитывать на будущую войну. Нельзя сказать, чтобы ворох статей на эту тему производил особенно выгодное впечатление. Некоторые статьи носят несерьезный, рекламный характер; тон других – неприятен»32. Речь шла прежде всего именно о публикации в «Корреспондант», где, в частности, говорилось и о том, что, поскольку именно сейчас Россия нуждается в деньгах, настало наиболее удобное время для «стратегического вымогательства», то есть принуждения русской армии выбрать именно германское направление своим основным стратегическим приоритетом, а русского правительства – к приоритету железнодорожного строительства на западных границах33.
Необходимо отметить, что военные республики не были столь пессимистичны в оценке состояния русской армии и не столь бесцеремонны в действиях и пожеланиях. При встрече с русским военным агентом во Франции полковником А. А. Игнатьевым генерал Ж. Жоффр счел необходимым высказать свое отношение к подобного рода публикациям и реформам, идущим в русской армии: «У нас не представляют себе, какая огромная работа идет в настоящее время в вашей армии»34. Публикации во французской прессе были названы в «Военном сборнике» «клюквой», там содержались столь очевидные ошибки, что армейский журнал не мог не удивиться: «Русская армия имеет столь колоссальное значение для Франции – и французские журналисты ленятся изучать ее хотя бы по немецким справочникам»35. В защиту России (и «русского займа») выступил орган финансистов Debats. А. А. Игнатьев счел необходимым передать пожелание русского посла во Франции А. П. Извольского дать отпор «Корреспондант» в «некоторых серьезных органах нашей прессы»36. Вслед за союзниками вскоре выступили и противники.
Помощник управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтов вспоминал, что в правительстве обращали внимание на рост воинственных заявлений в германской и австрийской прессе: «Некоторыми немецкими журналистами и писателями настойчиво проводилась мысль о необходимости войны, дабы остановить поступательное развитие мощи России»37. Русский посол в Великобритании граф А. К. фон Бенкендорф обращался к С. Д. Сазонову 28 февраля 1914 г.: «Это запугивание войной, производимое германской прессой, – отвратительный и неприятный, если только не опасный симптом. Лишь бы только русская пресса задерживалась на этом не слишком долго; необходимо дать решительный ответ в течение одного или двух дней. Хочется думать, что так это и будет»38. Так оно и случилось.
27 февраля 1914 г. в вечернем выпуске «Биржевых ведомостей» вышла статья, инспирированная военным министром генералом В. А. Сухомлиновым, которая называлась «Россия хочет мира, но готова к войне»39.
Однако эта статья, утверждавшая, что русская армия полностью готова к будущему испытанию на поле боя, скорее укладывалась в русло германской пропаганды, чем осаживала ее русофобию. Неслучайно «Локаль анцайгер» (Local Аnzeiger) перепечатала ее под названием «Россия готова; Франция также должна быть готова». И хотя даже в немецком варианте осталось заявление о том, что ни Петербург, ни Париж не желают войны, реакция германских политических кругов была очень острой40. Тем не менее уже
28 февраля (13 марта) статс-секретарь по иностранным делам Готлиб фон Ягов встретился с русским послом в Германии С. Н. Свербеевым и заявил, что германское правительство не поддерживает алармистские настроения своей прессы. В тот же день «Норддойч алгемин цейтунг» (Norddeutche Allgemeine Zeitung) опубликовала заметку, соответствующую его заявлениям, где сообщалось, что Германия не имеет оснований для беспокойства41. Тем не менее беспокойство все же демонстрировалось.
Министра иностранных дел Великобритании для разговора по поводу сухомлиновской статьи даже посетил германский посол князь Макс фон Лихновский. Эдуард Грей попытался успокоить его, заявив, что не надо придавать особого значения публикациям газет вроде «Нового времени», где, кстати, вскоре появилась и статья острой антианглийской направленности. Э. Грей, судя по его собственным словам, не обратил на нее внимания42. При этом М. фон Лихновский вел себя так, как будто бы вечернему выпуску «Биржевых ведомостей» от 12 марта ничего не предшествовало, в том числе и публикации в «Таймс» статьи «Что это значит?» относительно нападок на Россию в германской прессе, по поводу которой он вынужден был давать объяснения Э. Грею 10 марта 1914 г.43 Впрочем, князь всего лишь исполнял инструкции. Сам он весьма скептически относился к алармистским настроениям в Берлине, а на тревоги Теобальда фон Бетман-Гольвега отвечал, что слышит рассказы о подготовке России к войне в ближайшее время уже в течение трех десятилетий44. Правда, эта точка зрения не относилась к числу распространенных в Германии и Австро-Венгрии.
Один из генералов австрийской армии обратился к подданным империи с призывом собрать на нужды ее обороны 700–800 млн крон. Сделать это было совершенно необходимо для сохранения государства от русской угрозы45. С 1868 г., когда в Дунайской монархии была введена всеобщая воинская повинность, по финансовым и другим соображениям только 20 % молодых мужчин призывного возраста прошли через службу в армии. Требования экономии привели к тому, что вместо положенных по закону трех лет солдаты часто служили только два года, после чего посылались в долгосрочный отпуск46. С 1873 г. армия Австро-Венгрии крайне слабо финансировалась. С 1890 по 1907 г. военные расходы империи увеличились всего на 35 %, в то время как расходы по Министерству внутренних дел – на 102 %, по Министерству народного просвещения – на 102 %, по Министерству финансов – на 81 %, по Министерству торговли и путей сообщения – на 279 %, Министерству земледелия – на 111 %, Министерству юстиции – на 83 %47.
