Читаем без скачивания Дипломаты - Савва Дангулов

Удивительное дело, когда в предрассветные сумерки Репнин шел Литейным, все забылось: и карты, и именинница, и железная дорога Жилля, помнились лишь бледные губы Настеньки. Репнин понимал, как, наверно, понимала и она, что в эту ночь свершилось такое, что им будет не под силу преодолеть. Тем не менее Николай Алексеевич был немало удивлен, когда на следующий день из машины, подкатившей к дому Репниных, вышла Анастасия Сергеевна. Он выбежал навстречу и принялся целовать ей руки на глазах изумленной дочери, стоявшей у окна.

— Представьте, я такая… — произнесла Анастасия Сергеевна. — Решила застать вас врасплох. Надеюсь, вы на меня не в обиде?

Он повел ее смотреть дом. Она заполнила комнаты шумом платья, озорным стуком каблучков, смехом.

А потом они сидели у него в кабинете, и все, кто был в доме, пользуясь тем, что кабинет был залит солнцем, а смежную комнату заполнила тень, наблюдали за ней. Даже Илья стряхнул с пиджака пепел и, сдерживая одышку, выполз из своей берлоги, чтобы издали взглянуть на нее.

— Если человек умеет наложить на себя цепи, он должен уметь их и сбросить, — говорил Репнин.

— Наложить на себя легче. Сбросить труднее, — ответила она.

А вечером, вернее, ночью, она позвонила и сказала, что Шарль велел упаковывать чемоданы. Они уезжают в Норвегию, совсем уезжают. Да, очень скоро. Судя по всему, через неделю.

«Вот она, истинная цена ее мятежи ости, — подумал он. — На словах она бунтарка и воительница. Но в роковой час, когда надо принять решение, истинно бабье, слабое, привычное, берет верх, и женщина отдает себя этой силе и даже испытывает нечто похожее на счастье». Ему захотелось, пренебрегая обычаями и нормами, явиться на Кирочную и объясниться. Сказать, что он заклинает ее не уезжать. Они условились встретиться завтра в шесть на Кирочной.

Завтра в шесть… в шесть. С тем он и уснул в ту ночь, когда явились матросы и повезли его в тот конец города, на тот край света, самый крайний край.

И вот сейчас он ехал к ней, рассчитывая быть на Кирочной ровно в шесть, как условились вчера, когда она позвонила. Впрочем, если бы не позвонила, все равно поехал бы.

8

Ему открыла Настенька. Она стояла в полутьме коридора и странно ширила глаза. Он взял в ладонь ее пальцы, поднес к губам. Сердце колотилось, трудно было дышать.

— Вы одна. Анастасия Сергеевна?

— Совсем одна. Прошу вас.

Они вошли в первую комнату, вторую. Сердце колотилось все громче. Его окружала тишина, грохочущая тишина.

Он огляделся: на щите, прикрепленном к двери, красовались газыри, самые разные, от тех, что украшали черкеску Шамиля, до тех, что и сегодня носят на Кавказе.

— Это Шарль, — сказала она и взглянула на газыри. — Его страсть.

А Репнин подумал: невеселая страсть, что-то в ней от обидного сознания, что металла, из которого сделаны эти газыри, недостает тебе самому…

Они дошли до гостиной. Она устроилась на софе, подобрав под себя ноги. Ему предложила место поодаль.

Он встал и пошел к ней. Ему почудилось: вода в синем сосуде колыхнулась и автомобиль, бегущий мимо, расплавился и потек по мостовой.

— Я… буду кричать, — произнесла она.

Он подошел и поцеловал ее в губы, глаза, шею.

— Я сейчас возьму у вас ключ и запру этот дом, — шепнул он, едва переводя дыхание: сердце не давало говорить. — Запру и буду оборонять… Все пущу в ход: и медные подсвечники, и люстры, и газыри — они же не пустые…

Она засмеялась. И в этом смехе было все: и то, что ей хорошо, и то, что она не хочет принимать эти слова всерьез, и то, что она не хочет отвечать на них.

— А ведь я знала вас прежде, — вдруг сказала она, — видела вас и издали наблюдала за вами… издали, — добавила она и попыталась снять его руку со своей. — Когда на облачном небе следишь за луной, знаешь, где она скроется за облака и где вынырнет… Ступайте туда. Ну!.. — Она указала на стул, который он только что покинул.

Но он и не думал размыкать рук.

— Погодите… послушайте, что я хотел вам сказать, — произнес он и почувствовал: она затихла. Он чувствовал, как затихли руки, дыхание. голос, может, даже сердце. — Я должен успеть сказать вам, зачем пришел. — Он разомкнул руки, но она продолжала сидеть рядом, такая же кроткая и внимательная. Ему было необыкновенно хорошо сознавать, что он отпустил ее, а она не ушла. — Я пришел, чтобы умолять вас: не уезжайте… — Ему хотелось сказать ей: «Если бы я был простодушнее и доверчивее, чего доброго, принял бы вас за женщину, которая решилась бросить вызов всем силам мира… Но вот прошло всего две недели, и куда делась ваша миссия на Дворцовой, ваш Маркин!.. Цепи оказались покрепче, чем вы думали!..» — Не уезжайте! — мог только сказать он.

Она вздохнула и окинула печальным взглядом комнату. Сейчас он увидел на полу распахнутый чемодан: она уже начала сборы.

— А я пока не уезжаю, — произнесла она и встала.

Репнин доверчиво поднял на нее глаза.

Она остановилась у чемодана, захлопнула крышку.

— Не уезжаю… пока.

Что означали ее слова: она действительно отложила отъезд или просто хотела успокоить его? И в какой мере она была искренна с ним? Что руководило ее поступками? Не могла же она так просто тогда приехать к нему? Человек в ее положении не делает это просто, даже оговорив, что такое для него не необычно. И не могла она произнести, не вкладывая в это особого смысла: «Я знала вас прежде и издали наблюдала за вами!..»

— Я хочу верить, что вы говорите правду, — сказал он.

— Вы хотите спросить: остаюсь ли я? Остаюсь… пока. — Внизу прогремел автомобиль, и отражение, странно длинное и изогнутое, на миг возникло в синем сосуде.

— Я все собираюсь вас спросить, — заговорил Репнин. — Какой смысл был вам возвращаться на Дворцовую?..

Анастасия Сергеевна побледнела. Белыми стали даже мочки маленьких ушей.

— А я… свободная женщина, поймите, свободная, — сказала она с радостной и гневной отвагой, точно счастливая, что может произнести: «свободная».

— Вас даже не способен смутить… Маркин? — спросил Репнин.

— Ничуть, — ответила она. — Он мне даже интересен… Поймите меня правильно, — сказала Анастасия Сергеевна серьезно. — Все, что делают эти люди, как бы сказать поточнее… для них насущно. Хотя бы тот же французский, только представьте: французский! Я сегодня взглянула на Колю Маркина, взглянула на его тельняшку, стиранную всеми дождями и ветрами, подумала: «Когда на Руси французский язык был так нужен людям для жизни и, мне кажется, для дела, как он нужен сейчас этому человеку?»

— Вы полагаете, Анастасия Сергеевна, что профессиональному дипломату французский язык нужен меньше, чем вашему другу с Охты?

— Нет, я не об этом, — сказала она. — Вы учили французский в детстве, как учили его ваши братья и сестры, имея в виду не столько дипломатическую службу, сколько известные нормы жизни.

— Нет, и дипломатическую службу, — настаивал он.

По улице проехал извозчик, и в синем сосуде лошади сучили ногами, лежа на спине, колеса экипажа вертелись, как заведенные, и только пассажиры были неподвижны. Казалось, нет позы удобнее для них: их тяжелые туловища опирались на головы.

— Согласитесь, Николай Алексеевич, что вы свой французский учили в иных условиях, чем учат его эти люди, которые садятся за книгу, не всегда поев досыта.

Он смолчал, то ли не хотел осложнять разговор, то ли не просто было ответить.

«Нет, политика не участвует в ее жизни, — подумал он. — Какая тут к черту политика — она просто истосковалась по честности, которая одна дает настоящему человеку и надежду, и радость».

Они прошли полутемные комнаты квартиры, задержались в прихожей — она не успела зажечь там свет. Он ощутил в руках плечи, приблизил ее к себе. Она ему показалась такой покорной, а плечи и все ее тело такими доверчивыми, будто он ее знал годы. Она потянулась к двери, открыла.

— Идите, — велела она.

Он отнял ее руку от двери.

— Не уезжайте… умоляю вас. — Репнин подумал, он не сказал ей что-то важное, очень важное. — А что такое цепи? — спросил он, вспомнив.

— Цепи — жалость, — сказала она.

Он вышел из дома и оглядел улицу. Нет, синий сосуд на подоконнике врал — дома стояли, как прежде, их не перевернули вверх дном. И прохожие шли, как обычно. Только снег усилился и валил сейчас крупными хлопьями.

«Значит, цепи — жалость?..» Нет, он не понял того, что происходило сейчас в душе Анастасии Сергеевны. Ну конечно же, она не выдаст себя, как бы ей ни было плохо. Напротив, чем хуже ей, тем счастливее она будет выглядеть — у каждого своя игра… Один обороняется от всех бед хмурой озабоченностью. Другой бранью. Она… веселой бравадой, забавной укоризной, шуткой. А на самом деле на душе у нее… не просто. Сшиблись силы-антагонисты. Цепи — жалость… Что ей было жаль? Семью? Стойкое благополучие? Изменчивую и все-таки надежную стихию? Мужа, который был щедр и милостиво внимателен к ней? Весь уклад прежней жизни, которая всегда кажется добрее, чем была на самом деле? Не беда, что при этом ты обрекла себя на погибель и убила в себе самое святое, что дано тебе богом и матерью. Главное, сберечь прошлое. Цепи — прошлое?.. Он, Репнин, готов собрать всю силу своей души, чтобы сокрушить ее прошлое. Он. Репнин, и… ее новые друзья с Дворцовой?