Валерия быстро встала; причем накидка ее соскользнула на землю, но она этого не заметила и со сверкающими глазами подняла руку.
– Будьте же прокляты вы и всё, что вы предпринимаете, безжалостный человек, – крикнула она прерывистым голосом, а затем повернулась и кинулась в аллею, ведущую к выходу; но силы ей изменили, голова закружилась, в глазах потемнело, и она упала без чувств.
Самуил машинально поднял накидку и пошел вслед за Валерией. Увидев, что она упала, он бросился к ней, поднял ее и отнес на скамью; заметив, что она не приходит в чувство, он положил ей под голову свернутый плащ, сам побежал к себе в комнату, оттуда принес стакан вина и флакон с солями, которые и дал ей понюхать. Спустя несколько минут графиня открыла глаза, но ее мутный взгляд и слабость показывали, что полный упадок сил сменил ее отчаянное возбуждение. Без сопротивления выпила она немного вина, но когда Самуил хотел поставить ее на ноги, она снова бессильно опустилась на скамью.
– Что делать? – шепнул он. – Вы не подумали о том, какому риску подвергаетесь, если бы кто-нибудь встретил вас здесь? Это погубило бы вашу репутацию. Но не бойтесь, – присовокупил он, наклоняясь к ней. – Скажите, как вы пришли? Есть ли с вами экипаж, ждет ли кто-нибудь?
– Возле калитки моя подруга Антуанетта, – с трудом проговорила Валерия.
Не теряя ни минуты, Самуил направился к выходу и, приотворив дверь, увидел женскую фигуру, прячущуюся в тени ниши.
– Вы Антуанетта? – спросил он тихо.
– Да, но бога ради, где Валерия? – прошептал в ответ слабый голос.
– Ей сделалось дурно от волнения, но я удивляюсь, что вы содействовали предприятию, которое могло кончиться большими неприятностями. Как вы добрались сюда?
– На углу улицы нас ждет экипаж.
– Так пойдемте. Пожалуйста, постарайтесь успокоить вашу подругу и поглядите, в состоянии ли она будет возвратиться домой.
Он вынул часы и, выйдя на улицу, старался при свете фонаря разглядеть, который час.
– Без малого одиннадцать. Надо спешить. Ваше отсутствие может быть замечено.
Несмотря на все свое волнение Антуанетта окинула любопытным взглядом молодого еврея, известного ей только по имени, в руках которого была судьба Рудольфа и ее собственное счастье. Самуил произвел на нее благоприятное впечатление: этот красивый и изящный молодой человек вовсе не отвечал представлению о грязном скаредном еврее, созданному ее воображением. Она шла за ним несколько успокоенная; но, увидя изнеможенную Валерию, с тревогой кинулась к ней.
– Фея, моя милая, как ты себя чувствуешь? Ободрись, нам надо поскорее вернуться домой. В состоянии ли ты двигаться?
– Попробую, – прошептала Валерия.
С помощью подруги она встала, сделала, шатаясь, несколько шагов, но, вдруг ослабев, не могла удержаться на ногах и упала бы, если бы Самуил не поддержал ее.
– Что делать, боже мой! – воскликнула Антуанетта. – Я вижу, что все было напрасно и вы остались безжалостны.
– Не судите меня так опрометчиво, – возразил с живостью Самуил. – Поставьте себя на мое место: были бы вы в состоянии отказаться от того, что вам дороже жизни?
– Нет, – откровенно отвечала молодая девушка, в уме которой мелькнул образ Рудольфа.
– Так будьте же снисходительны к моей слабости. Теперь я донесу графиню до кареты и провожу вас до дому. Идемте!
Не дожидаясь ответа, он поднял на руки Валерию, не оказавшую никакого сопротивления, и быстро пошел к выходу. Антуанетта следовала за ним, волнуемая различными мыслями, сильно противоречащими одна другой. С любопытством и недоверием наблюдала она за всеми движениями Мейера, и природная прямота заставила ее признать, что наружностью и манерами Самуил нисколько не отличается от молодежи ее общества. Его статная и изящная фигура не имела ничего общего с теми грязными оборванными евреями, которых ей приходилось встречать в маленьких городишках и селах, смежных с ее поместьем. На белой красивой руке банкира, резко выделявшейся на черном бурнусе Валерии, не было ни одного кольца, тогда как, по убеждению Антуанетты, у еврея все пальцы должны быть унизаны перстнями.
«Право, он не так гадок, как я воображала, – думала она. – Как знать, все может устроиться лучше, чем мы ожидаем».
В эту минуту Самуил остановился; они подошли к калитке.
– Потрудитесь велеть экипажу подъехать, – сказал он тихо.
Затем он посадил в экипаж Валерию, которая, закрыв глаза, казалось, ничего не видела и не слышала, помог войти Антуанетте, сам сел на переднюю скамейку и захлопнул дверцы.
– Я должен помочь вам перенести ее в саду, у вас не хватит сил на это, – добавил он, как бы извиняясь.
Через несколько минут они остановились у сада графа Маркош. Антуанетта вышла первая, бросила золотую монету кучеру, отворила калитку и внимательно заглянула вовнутрь сада. Все было пустынно и безмолвно.
– Идите скорее, – шепнула она.
Самуил снова поднял на руки свою драгоценную ношу, и Антуанетта повела его к группе деревьев недалеко от входа, где была скамейка.
– Слава Богу! Мы спасены, – сказала Антуанетта, крестясь. – Теперь, г-н Мейер, позвольте поблагодарить вас и уходите скорее.
– Будьте добры передать графине Валерии, – сказал он, – что я даю десять дней сроку, чтобы оправиться и принять окончательное решение. Скажите ей также, что она напрасно, повинуясь предрассудкам, недостойным нашему веку, отталкивает человека, который любит ее всеми силами души.
III
Когда калитка за ним захлопнулась, Самуил очутился на улице без пальто и шляпы, а извозчик уехал. Но все это его нисколько не смущало. Не думая о том, что своим видом будет возбуждать удивление у прохожих, он быстрым шагом направился к своему дому. Нежелание встречаться с людьми заставило его идти не по большой улице, а стороной, местностью мало освещенной и в эту минуту безмолвной и безлюдной. Он приближался к своему дому, как вдруг толкнул нечаянно человека, шедшего медленно, заложив за спину руки. Толчок был так силен, что шляпа незнакомца упала, обнажив голову священника.
– Простите, – извинился Самуил, поднимая шляпу и подавая ее негодующему священнику.
И тотчас у обоих вырвалось удивленное восклицание.
– Как! Это вы, Мейер! – сказал священник. – Вы любитель, как я вижу, ночных прогулок и к тому же без шляпы! Ого! Это немного странно для такого делового, главное, строгого человека. Говорю это потому, что возвращаюсь от лица, очень вами обиженного, от графа Маркош.
– А!.. Вам известно, какое дело возникло между графом и мной? – спросил Самуил с удивлением.
