учительница Петропавловской школы Л. Свешникова
и другие. Всего 56 лиц».
Обратите внимание: кто подписал этот изумительный, источающий боль сердца документ? Священники да их супруги, учителя… Из деревянного городка с юга Нижегородской губернии — из чащи лесов срединной России… Медвежий угол! А сколько мудрости в их письме, какая ясность, простота мысли и блеск стиля! Они видели, знали, понимали, жившие почти сто лет назад, наши бабушки и дедушки. Их теперь нет — ни одного! И можем ли мы им сказать: спите спокойно, родные русские люди, ваш голос мы услышали, ваш благородный порыв взошел семенами добра и правды?.. Нет, не можем. Одно лишь утешение: мертвые ни срама, ни стыда не имут. Будь они живые, помрачнели бы их сердца при виде моря разливанного из вина и водки, затопившего землю российскую. И самое страшное: кет у народа заступников — ни из членов Государственной думы. ни из писателей и ученых мужей. Два-три профессора, да поэт Сергей Викулов. писатель Петр Дудочкин, — да и те скажут к слову, напишут статью, а так. чтобы, как Лев Толстой, статью за статьей, да гневное письмо царю, — бил во все колокола, — нет. таких наше время миру не подарило.
«Расцвели таланты!» — хвастались мы семьдесят лет, а надо бы сказать: «Сердца наши очерствели, и души почернели». Нет мужей высоких, честных, благородных — званий и медалей нахватано много, а души лакейские. Смотрят в рот начальству, дрожат мелким бесом, — боятся, как бы куска жирного не лишили. Молчат сыны народные. Жалко, трусливо молчат!
Ну, а писатели? Могу свидетельствовать: все. кого я знал и знаю, — пьют; и пьют не так, как пили русские писатели прошлых поколений — выходцы из дворян, пьют «по-черному», до тех пор, пока не увидят дно бутылки.
Помню, как мы с поэтом Валентином Сорокиным зашли к Шевцову. Иван Михайлович, как всегда, на даче был один, организовал стол, угощение. Мы «обмывали» назначение Сорокина на должность главного редактора издательства «Современник». Пили много, а когда встали из-за стола и направились к выходу, Сорокин уже с улицы, покачиваясь, вернулся в комнату, и в раскрытое окно мы видели, как он поспешно вылил в стакан оставшийся в бутылке коньяк и допил его, — тяга к спиртному была уже в нем неодолимой. Я тогда подумал: «Как же он будет справлять такую высокую должность?»
Должность высокую Сорокин справлял недолго: его потом вместе с директором издательства Ю. Прокушевым уволили за какие-то злоупотребления. Кажется, это был первый случай в истории советского книгоиздания, когда от должности отставили сразу и директора, и главного редактора.
Русская интеллигенция советского периода слишком поздно ударила в колокола: мы только в начале восьмидесятых годов забили серьезную тревогу и вынудили правительство ввести ограничение на производство и продажу спиртного, и если затем очень скоро эти скромные шаги по отрезвлению народа были приостановлены, и команда благообразного Николая Рыжкова вновь открыла все шлюзы для спиртного, то, по моему убеждению, в том. что такой коварный скрытый геноцид народа вновь набрал силу, повинны и писатели — духовные пастыри и лидеры народа. Да. они молчали. Все семьдесят лет советской власти. Это о них. наверное, сказал в своем замечательном стихотворении поэт Н. Лисовой:
И Бога, и Родину пропили,Разрушили душу и храм.
В этих горьких, дышащих болью словах есть упрек и правителям, губящим интеллектуальную элиту своего народа.
Я мысленно оглядываю мир. в котором текла и течет моя жизнь, — мир литераторов, и невольно вопрошаю: а кто из них мог возвысить голос против пьянства? Я уже называл имена поэтов Игоря Кобзева, Владимира Котова, Алексея Маркова, Сергея Викулова, — у них есть стихи, бичующие алкоголь, но, чтобы назвать их борцами за трезвость, — к сожалению, не могу.
Не знал я трезвых писателей. Один только Леонид Леонов не пил совершенно.
В юности, а затем в армейские годы я литераторов не знал и не видел; кажется, впервые увидел писателя в Москве, в редакции «Сталинского сокола», куда я был приглашен работать. К нам побеседовать с журналистами пришел Михаил Бубеннов — автор романа «Белая береза», который будто бы любил Сталин. О нем уже тогда говорили: «Хороший мужик, и роман написал отличный, но — пьет здорово».
Михаил Семенович Бубеннов поначалу меня разочаровал, он был прост, всем почтительно кланялся и на предложенный ему стул опускался неуверенно, будто боялся кого-то стеснить, помешать. И рассказывал робко о том, как на фронте, урывками между боями, писал свой роман.
Потом, работая в «Известиях», я слышал забавные рассказы о нем, о его баснословных гонорарах за многочисленные переиздания «Белой березы», и о том, как он много пьет, не пьянеет и может перепить кого угодно. Будто он, большой, красивый, в новеньком дорогом костюме, приходил время от времени в журнал «Октябрь», где состоял членом редколлегии, сидел там то в одном отделе, то в другом, — слушал редакционные и литературные новости. Молодые сотрудники, давно знавшие его, любившие выпить, но не имевшие денег, исподволь подступались к нему:
— В ресторане «Советский»… готовят хорошо. А, Михаил Семенович?.. Как вы?
— Да я не пью, ребята, завязал.
— Мы тоже не пьем, да ведь не монахи, хоть и редко, а надо же.
— Нет, не люблю рестораны. Там пить надо.
— Ax, Михаил Семеныч! Если кто не хочет, так и не пей. Закажем бутылку для вида. и пусть себе стоит посреди стола. А мы пообедаем на славу. Опять же. и поговорить есть о чем.
— Ну, если так…
Редакция чуть ли не в полном составе собирается, впереди всех — заведуюший отделом критики Николай Сергованцев, доказавший еще с Литературного института свою неодолимую любовь к Бахусу, — и тесным кружком идут к ресторану «Советский», в прошлом — «Соколовскому яру». Зная финансовые возможности Бубеннова, эта литературная братия проявляет неожиданный размах в заказах блюд и спиртного.
Бойко разливают…
Бубеннов прикрывает ладонью свою рюмку:
— Нет, ребята. Я — пас.
— Ну, налить-то же надо! Нельзя же так — с пустой рюмкой!
Наливают. И — к Бубеннову:
— Михаил Семенович! Одну только. Ну, так-то, насухую, — негоже.
— Разве что одну…
Выпивают. Потом эта операция повторяется… И в третий раз, четвертый. А уж дальше разговоры переключаются на другою тему:
— Ты меня уважаешь?.. Я знаю, друг, спасибо, ты меня уважаешь, а вот он… Нет, не уважает.
И наклоняется к соседу:
— Ты мне скажи: почему ты меня не уважаешь?.. Заказывают новые бутылки. Пьют, пьют. И Михаил Семенович пьет со всеми вместе. И уж никто его не уговаривает. И к нему не обращаются с вопросом: «Вы меня уважаете?» Знают: нелепо ждать им уважения от такого большого писателя. И он никого не пытает. Знает: и без их уважения проживет как-нибудь. А вот пьют все поровну. И Михаил Семенович видит. как один клюнул носом над тарелкой, другой — привалился к соседу, а тот — сполз со стула… И уж Сергованцев, самый стойкий и до водки лютый, безвольно повесил над столом льняную головушку и смежил свои синие наивные глаза… Все упились, Бубеннов расплачивается. Просит официанта вызвать такси и развезти всех по домам. Сам же, не качнувшись, направляется к выходу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
